X

Всё навалилось в одно мгновение. Знакомые стены больше не казались спасением — они стали чужими. Перестали быть укрытием. Теперь слова были не более чем пылью. Пыль щекотала нос в этом не самом приятном месте пребывания.

С того момента, как началось расследование, Женевьева слишком часто посещала участок как подозреваемая. Единственная подозреваемая.

— Итак, мисс Мажимель, скажите, где вы были 19 ноября?

Молчание.

— На Вороньем балу.

— Кто-то сможет это подтвердить? — спросил мужчина с уставшим видом.

— Директор, преподаватели, полдюжины учеников.

Женевьева оглядела кабинет в который раз и каждый раз разочарованно возвращала взгляд обратно.

— В прошлый раз вы отвечали так же.

— И?

— Хорошо, я дополню вопрос. Где вы были 19 ноября с одиннадцати до часа ночи?

— На балу, — в голосе послышались стальные нотки, словно привкус металла на языке.

— Только вот многие утверждают, что вы ушли в самом начале и больше не возвращались.

— Сидела в коридоре, глядя на луну. Знаете, полная луна — признак завершения цикла.

Господин прокурор прикрыл глаза, устало выдыхая:

— Можете быть свободны. Пока.

Словно оторванные крылья. Мечты, надежды. Всё осталось где-то там — 19 ноября, под светом луны и сверкающей правды. Тогда она впервые увидела, насколько сильно затянула её тьма, называемая ложью.

Облака наполнились влагой, словно слёзы на ресницах. Влага ощущалась в лёгких, обвивая вуалью запахов. Один из них причудливо сочетался со знакомой корицей. В нём слышалась прохлада фарфора, тень несказанных слов и чистота страниц, которые ещё не успели исписать.
Голубые гортензии напоминали забытые письма, спрятанные между книгами, или нежность, что осталась после прощания — прозрачную, почти невесомую, но долго не отпускающую.

Они красовались в хрустале, жаль, не радуя получательницу. Непривычно бледная Франсуаза лежала словно в спокойном сне: губы сомкнулись в молчании, а глаза — в неведении.

Женевьева опустилась рядом, видя лишь отголоски своей силы. Вот она, плата за необдуманные поступки. Всё стало чересчур блеклым, а люди — пустыми. Для неё они больше не жили своей жизнью, а были не более чем оболочкой чужих проблем и мировоззрений. И, как ни странно, эта тишина раздражала. Когда-то она просила, молила всех стихнуть, но теперь её внутренний хор был громче окружения — и Мажимель не довольствовалась этим. Отнюдь.

— Женевьева, — послышалось за спиной. Обманчиво тихо и спокойно. Девушка не стала оборачиваться.

— Айзек, — в тон ответила француженка.