ВОСЬМАЯ ГЛАВА
Я проснулась — от волнения, наверное, ведь до будильника было еще пол часа, а во дворе, как и в доме стояла гробовая тишина. Окно было закрыто, поэтому в комнате было невероятно жарко, от чего я была вся потная. Заснуть или хотя бы полежать не получилось, поэтому пару минут я просто сидела на кровати, смотря в стену.
Отголоски вчерашнего вечера и ссоры начали приходить вместе с похмельем от вчерашнего вина.
Голова гудела — не сильно, но достаточно, чтобы чувствовать каждое движение. Во рту было сухо, как будто я всю ночь жевала вату. Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа липкая от пота, и поняла, что надо вставать.
За окном было серое петербургское утро. Небо висело низко, тяжёлое, будто готовое пролиться дождём в любую секунду. Я посмотрела на часы — до будильника оставалось двадцать минут. Я выключила его, чтобы он не зазвенел в тишине, и медленно поднялась.
Поверх нижнего белья, в котором я спала, ибо сил переодеваться в сорочку у меня не осталось, я накинула длинный шелковый цвета шампанского с кружевом на рукаве и подоле. Холодный шелк немного остудил горячую кожу.
Я сделала шаг к двери и остановилась, прислушиваясь. В квартире было тихо. Мирра, наверное, ещё спала — или просто не хотела выходить.
Зайдя на кухню я сразу поставила чайник, достав упаковку своего кофе и белую, с нежно-розовым сердцем кружку — подарок бабули, куда после закипания воды налила кипяток и положила ложечку кофе, который потом залила молоком. Кроме кружки кофе и пары миниатюрных слоек с вишней, которые я стащила из хрустальной вазы с печеньем и прохожими сладостями, было единственным, что я хотела съесть за этого утро.
Я сидела на кухне, обхватив кружку ладонями, и смотрела в окно. За стеклом плыл серый ноябрьский Петербург — влажный, холодный, равнодушный. Где-то внизу проехала машина, взрыхлив колёсами лужи, и снова стало тихо.
Я откусила кусочек слойки, прожевала без вкуса, запила кофе. Голова немного отпустила — или просто я перестала обращать на неё внимание.
Отряхнув руки, я оставила кружку с остатками не растворившегося порошка из перемотанных зерен на дне, — уберу это, как приду, или пусть это сделает Мирра, — я встала из-за стола и пошла к себе в комнату.
Я перекрыла за собой дверь и стояла так несколько секунд, осмысливая, что сейчас делать. Идти в театр слишком рано, генеральная репетиция через почти десять часов в пять вечера, а просто сидеть дома и пожирать себя изнутри волнением мне тоже не хотелось.