ПЕРВАЯ ГЛАВА
В раздевалке тишина была липкой. Особенно после объявления нового состава. Обычно девочки тут смеялись, перебрасывались гетрами, обсуждали новые пуанты. Сегодня — ни звука. Когда я вошла все умолки и смотрели на меня, особенно девочки корифейки, которые вполне могли получить эту роль вместо меня. Шесть пар глаз уперлись в мою спину. Я чувствовала их взгляды, как уколы булавок.
Василькова, корифейка, которая тоже могла стать второй одалиской, если бы не мои пор-де-бра и рекомендация репетитора, сидела дальше всех, у окна абсолютно одна, хотя обычно с корифейками и уж тем более солистками всегда сидят пару девочек из кордебалета.
— Поздравляю, Голицская, — проговорила Лена Василькова, но не мне, а своим пуантам и ленточкам, которые она перетянула на икрах, — надеюсь твои руки тебя не подведут и будут выглядеть так же хорошо в цвете софитов, как и в зеркале Елизаветы Сергеевны.
Пальцы Лены слегка подрагивали — она не могла завязать бант.
Спину закололо где-то в районе поясницы от осознания, что пройти к своему шкафчику и просто подготовится к тренировке не получится — все смотрят на меня и ждут ответа.
— Твои уже тебя подвели, — голос звучал обычно мягко и высоко, слегка мурлыкающие, — раз выбрали не тебя.
Я даже не стала смотреть в ее сторону, наслаждаться, или хотя бы зафиксировать реакцию.
Я натянула пуанты так быстро, что ленты едва не порвались. Не глядя на Василькову, не смотря ни на кого из шести пар глаз, я схватила сумку и выскользнула в коридор. Дверь раздевалки закрылась за мной с глухим щелчком — и я выдохнула, прижимаясь спиной к холодной стене.
Ладони сжимали и разжимали тонкие, ледяные предплечья в попытке успокоить дрожь, которая не проходила со вчера. Внутри горело от злости — на эту дрожь, на Василькову, на себя, — но погасить ее, кроме как слегка вцепиться себе в предплечья ногтями не оставляя явные следы — лишь еле заметные полумесяцы, я не могла.
Как вдруг в нос ударил резкий запах пота, на который уже почти не реагировала — каждодневные тренировки дают о себе знать, но в стерильном коридоре Мариинки, где пахнет только краской и свежим воздухом из открытых окон, запах сильно бил в ноздри.
Из репетиционного зала выходила Лебедева — вся красная, сгорбленная и потная. Она глубоко хватала воздух ртом, игнорируя мое присутствие. Подойдя ближе, когда между нами оставалось меньше двух метров, Соня показала на дверь раздевалки пальцем:
— Там кордебалет? — Спросила она с легкой отдышкой.
— Да, они и еще пара корифейек и солисток. — Кивнула я.