18

У меня никогда не было вечеринки по случаю дня рождения.

Несмотря на то, что поначалу я была всего лишь ребенком и учеба в школе не была такой уж серьезной, мое образование всегда было важно для моей матери. Детский сад был для нее практически Гарвардом, и я, четырехлетняя, делала все возможное в художественных проектах и составлении писем, чтобы стать лучшей в классе.

Это только усиливалось по мере того, как я становилась старше и чем серьезнее становилась моя учеба, тем больше мама не хотела, чтобы меня что-то отвлекало.

Друзья только отвлекают, Харпер. Твои одноклассники работают не так усердно, как мы, и из-за них у тебя будут одни неприятности.

Зачем тебе вечеринка по случаю дня рождения, Харпер? Я куплю тебе кексы, чтобы ты взяла их в школу, если будешь устраивать шумиху. Кроме того, завтра нам нужно готовиться к контрольной.

Отсутствие друзей - это не повод для слёз, Харпер. Они приходят и уходят, но твое образование - это навсегда. Однажды ты поблагодаришь меня.

Теперь, когда я стала старше, я понимаю, что моя мать использовала меня, чтобы загладить свои ошибки. Если отбросить личные переживания, то я могу признать, что да, рождение меня родителями в восемнадцать лет было ошибкой с их стороны.

В некоторых культурах внебрачная беременность сразу после окончания средней школы может быть нормой, но в азиатской семье это почти всегда будет табу и позором. У меня только один родитель-азиат, и одного этого достаточно, чтобы я не занималась сексом до тех пор, пока не окончила университет, потому что у меня была паранойя по поводу беременности. Когда я представляю, как это не удавалось моей матери, которая выросла в традиционной семье в Китае, с очень традиционными азиатскими родителями, мне становится страшно за неё.

Она не говорит об этом, но я могу только представить, какие были ссоры, годы молчания, которые, вероятно, последовали, когда она взяла и уехала из Китая к американскому парню, чтобы растить ребёнка.

На самом деле, Вай Гун все еще не простил ее к моменту своей смерти. Вай По иногда звонит, но разговоры короткие и натянутые. Я также никогда не видела их обоих на свадебных фотографиях моих родителей. Это заставляет меня по-настоящему переживать за свою мать. Помогает мне увидеть в ней человеческое и посочувствовать ее страданиям.

Но то, что я стала старше, также означает, что я пережила тот возраст, в котором она когда-то была, когда принимала эти решения. Хотя я могу понять, что она была напугана и одинока, хотя я могу признать, что никогда не узнаю, каково это, я также знаю, что мое собственное детство тоже было отнято из-за её травмы.

Возможно, я не испытала тех же трудностей, что и моя мать, но ее травма привнесла в мою жизнь ненужные трудности, о существовании которых она даже не подозревает, потому что не желает признавать, что была их причиной.

Из-за этого возникают странные отношения, в которых в равной степени есть любовь и обида. Она пожертвовала ради меня всей своей жизнью и обеспечила мне комфортный образ жизни, но она не была готова стать родителем, а я заслуживала этого.

Каждый ребенок заслуживает родителя, и это причиняет боль, когда ему не удается им стать, даже если вы любите его за то, что он старается.

Поэтому, естественно, я чувствую себя чужой и неуместной, когда подхожу к черной дубовой двери и звоню в неё. Вид всех этих машин, припаркованных вдоль подъездной дорожки и тротуара, действует на нервы, даже если это всего лишь компания подростков. Я сама в детстве не очень хорошо ладила с подростками, поэтому могу только представить, какая катастрофа произойдет сегодня.

Кстати, подъездная дорожка к дому огромная. Как и остальная часть дома. Как только я въехала в этот район, я с отвисшей челюстью поехала мимо больших домов, которые, вероятно, стоят столько же, сколько зарплата моих родителей. Сойер упомянул о семейном наследстве, и Сэй не собирается отказываться от него, так что я предполагаю, что это много, но совсем другое дело, когда видишь, какие вещи он может получить на те деньги, которые у него есть. Это помогает оценить сумму, и любые предположения, которые приходят мне в голову прямо сейчас, кажутся дикими.

Дом одноэтажный, но широкий. Подъездная дорожка, на которой могут разместиться четыре машины, огромная лужайка, фасады из серого и черного дуба с коричневыми деревянными панелями - и это только передняя часть дома.

После всего этого Сойер по-прежнему ездит на побитой Toyota Corolla, у которой едва ли остался пробег? Я думаю, он не шутил, когда сказал, что не тратит свои деньги на себя.
Я фыркаю при этой мысли. Если бы у меня были такие деньги, я бы заплатила за строительство дома на Марсе, чтобы жить как можно дальше от своих родителей. Или, может быть, я бы просто купила запасных родителей, которые брали бы меня с собой за мороженым и в дальние поездки, когда мои настоящие родители перестали бы рассказывать мне, какое я разочарование.

Дверь открывается, но я никого не вижу. Все, что я получаю, это зрелище не менее великолепного интерьера этого дома. По крайней мере, до тех пор, пока кто-то не дергает меня за ворот рубашки. Я опускаю поднос с угощениями и, наконец, замечаю улыбающегося мне мальчика в инвалидном кресле. Я удивленно моргаю.

— Я... — начинаю я, задаваясь вопросом, не ошиблась ли я адресом.

— Ты подруга Одри? — Он с любопытством спрашивает. — Ты старая.

Какого хрена? Я представляю, как пинаю его кресло, но это же подло, правда? Я не очень хорошо лажу с детьми

— Эдди? — Спрашиваю я.

— Одри, — поправляет он и морщит нос. — Ты что, глухая?

Окей. Я вот-вот выну болты из его маленьких колесиков. Тогда мы увидим, насколько это забавно.

Я придерживаю поднос внутренней стороной локтя и упираюсь кулаком в бедро.

— Где твоя мама, малыш? Мне нужно поговорить со взрослым.

— Мне четырнадцать. И здесь нет никаких взрослых, бабушка.

У меня дёргается глаз. Часть моего подсознания говорит мне, что он в инвалидном кресле, и поэтому я должна не обращать внимания на его поведение, потому что это социально приемлемый поступок. Другая часть моего подсознания не замечает этого и видит белого ребенка, который мог бы использовать страх этнических родителей, чтобы знать, как разговаривать со своими чертовыми старшими. Боже, я становлюсь похожей на свою мать.

— Кайл! — Раздается испуганный голос. — Веди себя прилично, или я позвоню твоей матери и попрошу её забрать тебя.

Кайл перестаёт ухмыляться и бормочет извинения, прежде чем отъехать. Мне придётся приглядывать за этим маленьким говнюком. Еще хуже, что он подвижен.

— Харпер? — Спрашивает женщина и открывает дверь.

Она потрясающая. Вьющиеся каштановые волосы и яркие зеленые глаза, которые полностью идентичны другим моим знакомым.

— Если только я только что не назвала женщину неправильным именем и не испытала на себе, каково это - быть мужчиной.

Боже. Я люблю ее.

Из меня вырывается удивленный смешок, и я сжимаю губы, пытаясь произвести серьезное впечатление. 

— Эм, да, Харпер. Вы миссис Джеймс?

Она качает головой еще до того, как я заканчиваю спрашивать.

— Дженни. Нет, миссис, давайте оставим меня такой молодой, какой я себя считаю.

Я подсчитываю. Ей, наверное, около пятидесяти пяти, но она выглядит так, будто могла бы быть старшей сестрой Сойера. Когда она улыбается, вокруг ее глаз появляется несколько морщинок, и только пару седых прядей можно разглядеть вблизи, но в остальном ясно, что ее внешность - результат безумной генетики и заботы о себе. Стоит ли удивляться, что Сойер такой симпатичный?

— Приятно познакомиться, Дженни, — улыбаюсь я и протягиваю поднос, который держу в руках. — Вот.

Она берет его у меня с явным удивлением.

— Тебе не нужно было ничего приносить, кроме себя.

— Ничего страшного. Я никогда не прихожу в гости с пустыми руками.

— О, как вкусно они пахнут. Булочки с красной фасолью, да? Я ела их всего пару раз.

— Да, — моя улыбка становится шире, я впечатлена тем, что она узнала десерт. — К тому же сейчас Новый год по Лунному календарю, поэтому я подумала, что могла бы поделиться чем-нибудь в качестве жеста.

— О Боже. — Она оглядывает дом, как будто чего-то не хватает. — Может, нам стоило заранее подготовиться к этому? Сейчас самое время рассказать об этом и младшим детям. Я понятия не имела.

Я останавливаю ее болтовню, нежно беря за плечи. Почему-то это кажется естественным.

— Я действительно ценю вашу заботу, но не волнуйтесь. Это время нужно провести с друзьями и любимыми, так что я бы сказала, что мы отлично справляемся.

И это правда. Обычно мне не удается пережить его, потому что, по словам папы, Новый год был любимым праздником Вай Гуна. Когда он отрекся от моей матери, она отказалась праздновать его больше, потому что это было болезненным напоминанием.

Это означало, что я узнала о празднике только в школе, хотя все ожидали, что я уже знаю о нём. Еще хуже было, когда другие китайские дети рассказывали классу о десертах и традициях, а я понятия не имела, что делаю. Среди них я чувствовала себя чужаком даже больше, чем среди белых детей.

В какой-то момент я просто начала говорить другим, что не отмечаю этот праздник, но чем старше я становилась, тем более неправильным это казалось. Я испытывала глубокое чувство культурного самозванства, и мне становилось все больше стыдно за это. Поэтому я пытаюсь приложить усилия в это время года. Обычно это означает, что я пеку или готовлю что-нибудь традиционное, и это не так уж много, но я стараюсь.

Дженни с облегчением улыбается и машет мне рукой, приглашая войти в дом. Я кладу купленный подарок на большой приставной стол, уже накрытый несколькими подарочными пакетами, и осматриваюсь.

— Сой! — Зовет Дженни. Ее голос едва слышен из-за шума в доме, когда она направляется на кухню. — Харпер здесь!

Хммм. Здесь всё...по-другому. Нигде нет ступенек, что необычно. Всё расставлено на большом расстоянии друг от друга и довольно низко. Я не вижу высоких шкафов или предметов, до которых невозможно дотянуться. Я вообще не вижу большого количества незакрепленных предметов. Просто основная мебель расставлена широко, что оставляет много места для прогулок. И все это в открытой концепции, без рамок или колонн, без труднопроходимых пространств.

Сойер выходит из кухни, ухмыляясь, когда видит меня. В брюках-карго и черной водолазке он выглядит самым непринужденным из всех, кого я когда-либо видела.

— Привет, — приветствую я его немного нервно.

С каждым разом, когда мы встречаемся, отношения между нами становятся все более напряженными, так что с каждым днем я все больше теряюсь в догадках о том, что с нами происходит. За три недели столько всего изменилось, и я едва успеваю за этим. 

— Милое местечко.

— Это дом моей мамы, — поправляет он и, встав позади меня, берет меня за куртку и снимает ее с плеч. Я протягиваю руки и благодарю его. — Давай отнесем это в мою комнату.

— В твою комнату? — Пищу я.

Я не могу пойти в комнату Сойера! На нем водолазка, и у меня грязные мысли, а если мы останемся в его комнате наедине, это вызовет ещё больше таких мыслей. Это плохая, очень плохая идея.

Ленивая улыбка растягивает его губы, и он с удивлением наблюдает за мной. 

— В этом шкафу полно курток, и я беспокоюсь, что твоя может испортиться или даже случайно попасть в руки какого-нибудь тупого подростка. Ты не согласна?

— Ну, да, — бормочу я, очевидно, не в состоянии сформулировать здравую мысль. — Хорошо.

— Люблю энтузиазм, — передразнивает он, и я прищуриваюсь, глядя на него. Он хихикает, кладя руку мне на поясницу, чтобы показать дорогу. — Давай.

Рука Сойера. На моей спине. На пояснице.

О, сейчас он определенно ведет себя еще распутнее, чем я.

Но я слишком слаба, чтобы остановить это или отстраниться, поэтому я безнадежно позволяю ему продолжать в том же духе, потому что это самое бурное действие, которое я видела за последние три года. Я в отчаянии, ясно? У женщин тоже есть потребности, и последние три года я была девственницей, так что сейчас я возбуждена больше, чем тринадцатилетний мальчишка. Это действительно плохо.

Мы идем по ужасно длинному коридору и добираемся до комнаты в самом конце. Сойер открывает передо мной дверь, и я вхожу, волосы у меня на затылке встают дыбом, когда я слышу тихий щелчок закрывающейся двери.

Внезапно комната кажется в десять раз меньше и градусов на сто теплее. Я остро ощущаю воздух вокруг себя, он кажется густым и спертым, и, боже мой, Сьерра и Дэни были правы. У нас чертовски сексуальное напряжение. Я буквально задыхаюсь от этого.

Я прочищаю горло, отказываясь оборачиваться. Я просто знаю, что от зрительного контакта с ним все станет только хуже.

— Милая комната.

— Технически, это комната для гостей, — объясняет он.

Я смотрю на его кровать и пытаюсь не представлять его обнаженным, когда чувствую, что он подходит ко мне сзади, так близко, что его грудь касается моей спины. У меня перехватывает дыхание, особенно когда он осторожно бросает мое пальто на кровать и обхватывает меня за бедро. Плотно.

Черт возьми. По всему моему телу пробегают мурашки.

— Здесь есть что-нибудь твое? — Спрашиваю я, затаив дыхание, изо всех сил стараясь отвлечься.

Я чувствую, как он улыбается мне в ухо.

— Ты.

О, Боже.

Это плохо. Катастрофа. Потому что теперь я дышу тяжелее, и он тоже, и обе его руки обхватывают мои бедра, и, кажется, я просто прижалась к нему, потому что он достаточно близко, чтобы скользнуть губами к моему плечу и оставить их там, что он и делает. Мои глаза закрываются, потому что кажется, что он повсюду, и это уже слишком, но в лучшем виде, и, боже мой, я не хочу, чтобы он останавливался.

— Сойер, — беспомощно шепчу я, молча умоляя его прекратить это первым, потому что я не думаю, что смогу.

— Да, детка? — Шепчет он в ответ. У меня внутри все переворачивается от жара.

— Мы не должны...это не...мы не можем...

Я не могу думать. Не могу ни говорить, ни двигаться, ни даже дышать. Особенно когда руки Сойера сжимаются на моих бедрах, и он притягивает их к себе, пока я не чувствую, как что-то твердое упирается мне в спину. Я открываю глаза и тихо вздыхаю.

— Динь, — хрипло рычит он.

Глубокие отзвуки его голоса пронизывают меня насквозь и проникают прямо в душу. 

— Чёрт. Почему так сложно держаться от тебя подальше?

— Ч-что? — Я запинаюсь, пытаясь разобраться в своем затуманенном сознании и понять, что он имеет в виду.

— Я ждал. Ждал, пока она уйдет, чтобы ты была со мной. Как ты можешь быть в моих объятиях, а я не могу быть с тобой? — Требует он. Приглушенный. Суровый.

Она? Он имеет в виду Сэй? Он имеет в виду, что...он ждал развода с Сэй, чтобы заполучить меня?

Раздается стук в дверь. Несколько сильных ударов в дверь, от которых мы оба вздрагиваем, как будто нас разбудили ото сна. Честно говоря, мне так кажется, что бы ни произошло, это было прямо как во сне. Это нереально. Неправда. Потому что его прикосновения, его слова и все остальное слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Сой! — Раздается жалобный вопль с другой стороны. — Поторопись!

— Черт возьми, Эдди, — бормочет он себе под нос, уткнувшись в изгиб моей шеи. Он повышает голос. — Одну секунду.

Тем временем, стук моего сердца так громко отдается в ушах, что я чувствую, как они дергаются от пульсации. Что, черт возьми, это было?

— Прости, — шепчет мне Сойер, в последний раз сжимая мои бедра, прежде чем отпустить. — Тебе придется передать мне подушку, потому что мне неинтересно объяснять своей младшей сестре, почему у меня в кармане фонарик.

Фонарик? Он размером с фонарик? Не то чтобы мне было о чем беспокоиться, потому что я вряд ли когда-нибудь выясню это сама. Это слишком маловероятно.

— Конечно. — Я все еще задыхаюсь, протягиваю руку за одной из подушек поменьше и, наконец, поворачиваюсь, чтобы отдать ее ему. — Вот.

Мои глаза опущены. По крайней мере, так было до тех пор, пока он не хватает меня за подбородок и не заставляет посмотреть ему в глаза. Я замечаю, что его зеленые глаза, потемневшие так, как я никогда не видела, и разочарованные так, как я никогда не видела, пристально смотрят на меня. У меня перехватывает дыхание.

Я не знаю, что он хочет сказать, но ясно, что сейчас у него какая-то внутренняя борьба. В конце концов он говорит мягко.

— Ты прекрасно выглядишь.

Это то, что он начал говорить мне каждый день, или, по крайней мере, его вариации, и каждый раз у меня замирает сердце.

— Спасибо. — Это выходит застенчивее, чем я хотела, и я снова опускаю глаза. 

Он нежно сжимает мой подбородок и направляется к двери, предусмотрительно положив перед собой подушку. Он распахивает дверь и раздраженно спрашивает.

— Что?

— Ты пропускаешь мою вечеринку, — раздается в ответ не менее раздраженный голос. — Что это за подушка?

— Я убираюсь.

— Да, конечно.

— Ди, я, блядь, клянусь...

— Мама сказала, чтобы ты прекратил ругаться при мне, если не хочешь, чтобы я использовала те же слова. Ты хочешь, чтобы я сказала "блядь"?

— Следи за своим языком, Эдди.

— Перестань быть грубым! Сегодня мой день рождения.

Последняя фраза звучит подозрительно слащаво. Сойер вздыхает, словно до него доходит то же самое, и понижает голос, чтобы говорить гораздо спокойнее.

— Я сейчас приду, Ди Ди. Я разговаривал со своей подругой.

Она ахает.

— Это Харпер? Та, которой нравятся "Девочки Гилмор"? ДВИГАЙСЯ.

Сойера буквально отпихивают в сторону, и я бы, наверное, рассмеялась, если бы не была застигнута врасплох, когда в комнату вкатывается Эдди. Правильно — на колесах. Она в инвалидном кресле.

— Ты такая красивая, — говорит Эдди, как будто в восторге, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Затем она корчит гримасу. — Фу. Зачем тебе за ним ухаживать?

— Эдди, — огрызается Сойер.

— Вообще-то, — начинаю я с лукавой улыбкой. — Это он за мной ухаживает.

— Потому что ты красивая, — повторяет она снова, как ни в чем не бывало. Кажется, я таю.

Я протягиваю руку.

— Очень приятно наконец-то познакомиться с тобой, Эдди.

Она не пожимает мне руку. Вместо этого она хмурится и смотрит на меня широко раскрытыми глазами лани. Они темно-карие, что резко контрастирует с ее рыжеватыми волосами. Если бы не ее прямой нос, я бы никогда не догадалась, что они с Сойером родственники.

— Можем мы вместо этого обняться? — Она спрашивает. — Пусть тебя не пугает инвалидное кресло. Оно просто для виду.

— Эдди.

— Сой.

Я прерываю их перепалку, наклоняясь, чтобы обнять ее. Она тут же обвивает руками мою шею и сжимает в объятиях. Я таю еще больше. Не могу поверить, что Сойер прятал ее все это время.

— С днем рождения, — говорю я ей.

Она отстраняется, сияя. 

— Спасибо! Мне сегодня пятнадцать. Не могла бы ты, пожалуйста, объяснить Сойеру, что я уже достаточно взрослая, чтобы впервые поцеловаться?

— Черта с два, — усмехается он. — Ты не можешь ни с кем целоваться.

— Это эйблизм.

— Заткнись к чертовой матери.

— Харпер. — Эти оленьи глаза возвращаются ко мне, широко раскрытые и умоляющие. — Пожааалуйста.

Я поднимаю взгляд на Сойера, который уже строго качает головой.

— Этот человек особенный? — Спрашиваю я, не обращая внимания на то, что Сойер в упор сверлит меня лазерным взглядом.

Наверное, это не мое дело, но Эдди - человек, которому трудно отказать. Две минуты с ней, и я уже это знаю.

— Кто? — Эдди морщит нос.

— Человек, которого ты хочешь поцеловать.

— Нет никого, кого я хотела бы поцеловать.

— Тогда почему ты хочешь, чтобы у тебя был первый поцелуй?

Она хмурится, опускает глаза, как будто смущена, и бормочет.

— Я единственная из моих подруг, у кого его не было.

— Значит, ты хочешь поцеловать кого-то только потому, что считаешь, что это круто? — Спрашивает Сойер.

Теперь моя очередь сверлить его взглядом. Он умнее, у него лучше получается общаться, но это его младшая сестра, так что он ведет себя глупо.

— Знаю, знаю, — ворчит Эдди. — Прыгнула бы я со скалы, если бы друзья прыгнули? Я понимаю.

Я присаживаюсь перед ней на корточки, заставляя наши взгляды встретиться.

— На самом деле, это ужасное сравнение. Оно не учит тебя тому, что мы с Сойером уже знаем о жизни и ее уроках.

Она моргает.

— Это не так?

— Подумай об этом с другой стороны, допустим, был бы кто-то, кто тебе действительно нравился. Ты хотела бы, чтобы он поцеловал тебя, потому что у тебя были бы к нему большие-пребольшие чувства. А потом он, наконец, поцеловал тебя, и ты так счастлива, и у тебя в животе порхают бабочки, и тебе не терпится рассказать об этом своим друзьям. Но потом ты узнаёшь, что он поцеловал тебя только потому, что у всех их друзей были первые поцелуи, и он не хотел чувствовать себя обделенным. Вот и все.

— О. — Она хмурится еще сильнее, прижимая руку к животу. — Не похоже, что это было бы очень приятно.

— Безусловно. Так что, если ты не хочешь, чтобы тебе причинили такую боль, зачем рисковать, причиняя боль кому-то еще? Дело не в том, чтобы делать то, что делают твои друзья, Эдди. Дело в том, чтобы быть ответственной и не причинять боль другим, потому что, возможно, твои друзья тоже не осознают, что причиняют боль другим. Все дело в том, чтобы поступать правильно.

— Но что, если я действительно захочу кого-нибудь поцеловать?

— Тогда сделай все возможное, чтобы убедиться, что этого хотят оба.

— Но я не хочу сейчас никого целовать.

— Тогда не целуй.

— Логично, — щебечет она. — Боже, Сой, это все, что ты мог бы мне сказать, знаешь. Я бы поняла, если бы ты объяснил это так.

— Виноват, — невозмутимо говорит он. — Не обращай внимания на все те вечера, когда я слушал твои горячие сплетни и пытался дать тебе сердечный совет.

Эдди хихикает и шепчет мне.

— Я, конечно, шучу. Он действительно хороший брат.

Я улыбаюсь в ответ. 

— Уверена, что так и есть.

— Давайте, — она пятится назад и выезжает за дверь. — Мама зовет нас за стол!

Она так же быстро исчезает из виду, удаляясь по широкому коридору. Теперь расположение дома становится понятным. Я тоже встаю и скрещиваю руки за спиной, не зная, что сказать.

— Она не дышала, когда родилась, — объясняет он, вероятно, видя вопросы на моем лице. — Она пролежала без сознания долгое время, и к тому времени, когда ей запустили сердце, ее ноги уже были парализованы. Я не упоминал об этом, потому что на самом деле не думаю, что это отличает ее от других. Она такая же, как любая другая надоедливая сестра-подросток.

— Я знаю, — тихо говорю я и пожимаю плечами. — Я не вижу в ней ничего особенного. Я уже знаю, что она будет круче тебя.

Он улыбается, и мне кажется, что мой ответ его успокоил. Как будто он готовился к осуждению.

— Спасибо тебе за то, что ты ей сказала. Я пытался объяснить то же самое, но был гораздо менее вежлив.

— Она твоя младшая сестра. Если бы она была моей, я бы сказала ей, чтобы она шла играть со своими игрушками, как ребенок, которым она и является.

Он усмехается.

— По крайней мере, в ближайшее время она ни с кем не будет целоваться.

— Кому нужны поцелуи, верно?

— Хм, — его взгляд опускается на мои губы, и я внезапно жалею, что сказала это, потому что это я - мне нужны поцелуи. И Сойер наблюдает за мной так, словно знает об этом.

— Думаю, посмотрим.

Мне кажется, мое сердце выпрыгивает из груди. 

— Посмотрим? На что?

— Пошли, — говорит он вместо ответа.

Не знаю, успокаивает это меня или раздражает.

Мгновение я колеблюсь, затем заставляю себя идти вперед, проходя мимо Сойера, который придерживает для меня дверь. Я пытаюсь незаметно бросить взгляд в сторону, но он уже наблюдает за мной проницательным взглядом, поэтому я быстро отворачиваюсь, сердце снова бьется в груди быстрее, чем когда-либо. С другой стороны, бьется ли оно когда-нибудь нормально рядом с ним?

От этой мысли становится не по себе.