Глава 33
Гермиона застыла. Её грудь судорожно вздымалась, ловя воздух, который, казалось, превратился в острое стекло, режущее лёгкие изнутри. Она не могла издать ни звука, не могла пошевелиться. Весь мир сузился до ледяного взгляда, полного лютой, первобытной ненависти, и до жгучего отпечатка на своей ладони – того места, где только что лежала рука жены, а теперь осталось лишь эхо отвратительного, сильного рывка.
Драко, вырванный из тревожной дремоты этим хриплым, ядовитым криком, вскочил. Его сердце бешено заколотилось, адреналин ударил в виски. Он стоял, не в силах пошевелиться, его взгляд метался между двумя женщинами.
На его тётю, которая лежала, опёршись на локоть. Её поза, несмотря на слабость, была полна привычной, хищной грации. Глаза, тёмные и бездонные, горели знакомым ему с детства холодным огнём – тем самым, что заставлял трепетать даже самых отпетых Пожирателей. Это была не пустота. Это была сама Беллатрикс, во всей своей ужасающей силе.
И на Гермиону. На его лучшую подругу. На девушку, которая только что держала на своих плечах весь ужас произошедшего с невероятным мужеством. Теперь она выглядела разбитой. Её лицо было белым, как больничная простыня, губы беззвучно шевелились, а в глазах стояла такая глубокая, такая оголённая боль, что смотреть на это было невыносимо.
— Ну и что ты вылупился, племянничек? — её голос, хриплый и резкий, прорезал тишину, как кинжал. Он был направлен на Драко, но каждый слог был отточен, чтобы ранить Гермиону.
— Что эта грязь, — она с силой, с безжалостным презрением ткнула пальцем в сторону Гермионы, — делает рядом со мной? Кто позволил этому отребью подойти так близко?
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Каждое из них было ударом.
Драко будто поразила молния. Он стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. Его разум, обычно такой быстрый и язвительный, отказывался работать. Все возможные слова, все логичные фразы, все попытки что-то объяснить рассыпались в прах, столкнувшись с этой чудовищной реальностью. Он не мог моргнуть, не мог сглотнуть, не мог сделать ни единого движения. Он просто смотрел на свою тётю — на ту самую, что когда-то учила его древним заклятьям, что смотрела на него с гордостью, когда он получил свою палочку, и видел в её глазах лишь чистую, неразбавленную ненависть к девушке, которую он теперь считал семьёй.