Глава 18
Морозный воздух был чистым, словно осколок хрусталя. Гермиона вышла из душного, пропитанного магией и бюрократией здания Министерства и с наслаждением вдохнула полной грудью. Вечерний Лондон зажигал огни, и каждый ее шаг по слегка подмерзшему тротуару отдавался в тишине ее собственных мыслей гулким эхом. Она решила идти пешком, оттягивая момент возвращения, не столько в дом, сколько в ту сложную, запутанную реальность, которая в нем ждала.
Ее пальцы в карманах пальто сжались в кулаки. Вопрос, который грыз ее изнутри все эти недели, снова поднялся из глубины, навязчивый и неумолимый: что она чувствует?
Это было больше, чем просто влечение. Влечение – это вспышка, краткий и яркий пожар, который легко потушить рассудком. То, что она испытывала к Беллатрикс, было другим. Это было медленное, глубинное течение, подводное и могучее, которое тянуло ее с необъяснимой силой. Оно жило не только в животе томным теплом при мысли о ней, но и в сжатии сердца, когда она видела тень боли в ее темных глазах. Оно было в странном умиротворении, которое она находила в ее молчаливом присутствии, в том, как ее тело узнавало ее шаги в коридоре еще до того, как она входила в кабинет.
Она боялась. Да, конечно, боялась. Не ее, не Беллатрикс, которая заново пыталась научить ее плавать с бесконечным терпением, которая готовила для нее ужин, чьи пальцы, когда-то державшие палочку для пыток, могли с такой нежностью поправить плед на ее плечах. Она боялась самой себя. Той части себя, которая, казалось, навсегда осталась в тех пяти потерянных годах. Той Гермионы, что была способна полюбить такую сложную, раненую, опасную женщину. Полюбить так сильно, что женилась на ней.
А что, если я не смогу? — шептал внутренний голос, полный сомнений. — Что, если та, прежняя я, была смелее? Сильнее? Что, если я ее разочарую?
Она вспомнила их общую спальню. Ту самую, от которой она шарахнулась в первый день. Теперь эта комната манила ее, как запретный плод. Манила памятью о близости, которая в ней жила. О том, как их вещи лежали вперемешку на туалетном столике, как ее книги соседствовали с ее темными, изящными безделушками. Это был не просто интерьер. Это была летопись их совместной жизни, высеченная в дереве и ткани.