Глава 20. Ночью глубокой в саду, опасаюсь: уснут все цветы, отгорят (III)

А-Инь уже увидела тайные заботы этой девушки, но не заметила появления в ее облике увядших весенних цветов, покрытых инеем. В глазах Сун Шицзю промелькнуло замешательство, а лицо было бледнее стены. Она одеревенело спросила:

— Ту... Ту Лаояо?

Ее мысли перенеслись к маленьким глазам и большому пузу Ту Лаояо, к его мясистым ладоням и широкой улыбке — так захотелось немедленно перерезать горло.

А-Инь перевернулась на бок и подперла голову запястьем.

— Если нет, то неужели я? — Она протянула ладонь, чтобы коснуться подбородка Сун Шицзю и покачала головой, — я никак не могу, у меня есть целый сад персиков и слив[1], а ты лишь крохотная гардения.

Прикусив губу, Сун Шицзю спрятала нижнюю половину лица под одеяло. После небольшой паузы, она едва слышным шепотом опровергла:

— Тоже нет.

Прищурившись, А-Инь какое-то время смотрела на нее. Уголки ее губ, кажется, приподнялись и она вновь легла, не давая понять, испытывает радость или недовольство.

— Шии...

Сун Шицзю побледнела, однако, не упустила многозначительную паузу. Повернувшись, она спросила:

— Что такое?

А-Инь смотрела на тень, отбрасываемую деревянной перекладиной у изголовья кровати и со смехом сказала:

— С тех пор, как ее наставник ушел, она всегда была одна. Никогда не было видно, что ей что-то нравится, но и не было видно, что что-то не нравится, — А-Инь искоса взглянула на Сун Шицзю, — она хорошо к тебе относится?

Сун Шицзю кивнула.

— Не знаю, из чего сделано ее сердце. Оно выглядит ледяным, но она покладиста и скрупулезна во всех отношениях. В то время, как для всех остальных дружелюбие — это близость, для Ли Шии дружелюбие остается дружелюбием. В общении с другими людьми она оставляет множество просветов и по-прежнему остается свободной и безмятежной.

— Не страшишься ли ты отдать ей свое сердце? Если бросить его кому-то другому, неважно, будет ли это пруд или грязная лужа, ты, по крайней мере, услышишь плеск. Но если ты отдашь его Ли Шии, оно превратится в невидимую и неуловимую блуждающую душу. Никто не заметит, если только она сама не скажет.

Убивает, но не хоронит, вздохнула А-Инь.

— Не боюсь, — Сун Шицзю сжала губы, ее глаза по-прежнему сверкали.

А-Инь с улыбкой потрепала ее по голове и услышала вопрос:

— Тогда скажи, я нравлюсь ей или нет?

А-Инь бросила на нее взгляд, поплотнее укуталась в одеяло и ответила:

— На что я, по-твоему, ем? Симпатия это безделица, откуда мне знать? Спроси у Ту Лаояо, у него же есть "особая любовь", — она, зевая, невнятно пробормотала.