Глава 10
Что-то щёлкнуло внутри Чонина. Он наблюдал, как Феликс старательно подстраивается под него — выбирал ту еду, что любил он, слушал ту музыку, что нравилась ему, отказывался от встреч с друзьями, чтобы быть рядом. И эта картина, которая должна была радовать его одержимую душу, вдруг показалась ему уродливой. Он видел не преданность, а отражение самого себя — тюремщика, выстраивающего клетку из собственной любви.
Однажды ночью, когда Феликс спал, прижавшись к нему, Чонин лежал с открытыми глазами и слушал его ровное дыхание. И понял. Любить — не значит владеть. Любить — значит… отпустить. Даже если это разорвёт тебя на части.
Утром он был необычайно спокоен. Они завтракали, и Чонин вдруг сказал, глядя в свою чашку кофе:
—Уезжай, Феликс.
Феликс опустил ложку. — Что?
— Уезжай, — повторил Чонин, поднимая на него глаза. В них не было ни игры, ни манипуляции. Только усталая, страшная ясность. — В Париж. В Токио. Куда угодно. Я оплачу всё. Ты свободен. От меня. От этого города. От всего этого дерьма, что я принёс в твою жизнь.
Феликс смотрел на него, не веря. — Почему? Я… я ведь ничего не просил.
— Именно поэтому, — тихо сказал Чонин. — Я люблю тебя. По-настоящему. И поэтому я не могу быть твоей клеткой. Ты заслуживаешь солнца, Феликс. А не моей вечной ночи.
Он встал, чтобы уйти, чувствуя, как внутри него обрушивается целый мир. Это было больнее, чем все раны, которые он когда-либо наносил себе или другим.
Но тут его остановил тихий голос.
—А если моё солнце — это твоя ночь?
Чонин обернулся. Феликс стоял, сжимая край стола, его костяшки побелели.
—Я не хочу никуда уезжать. Я не хочу свободы от тебя. — Он сделал шаг вперёд. — Все эти месяцы… да, я пытался подстроиться. Потому что боялся. Боялся, что если я буду собой, ты потеряешь ко мне интерес. Но это я сам строил свою клетку. — Ещё шаг. — А сейчас я понимаю, что не хочу быть нигде, кроме как в ней. С тобой. Я выбираю тебя, Чонин. Со всей твоей тьмой. Со всем твоим безумием. Я выбираю это падение.
Они смотрели друг на друга через всю комнату, и в воздухе висела тишина, густая и решающая. И тогда Чонин вдруг улыбнулся. Это была не та насмешливая, язвительная ухмылка. Это была настоящая, немного неуверенная, но искренняя улыбка. И в его глазах что-то растаяло.