7 с удовольствием, мама

Дом моей матери находился совсем недалеко от того места, где я высадила Йоста, так что я добралась туда в мгновение ока. Это здание было идеальным архитектурным двойником моей матери: безупречно чистое, с острыми углами, пугающе современное и холодное. Учитывая близость к самому центру Амстердама, дом казался вызывающе огромным.

Он был узким и вытянутым — точь-в-точь как сама мать. Три этажа, на которых было слишком много спален для одной-единственной женщины. Мать часто принимала гостей, окружая себя шумом и чужими голосами, лишь бы не слышать, как в этих пустых стенах гулко отдается её собственное одиночество.

Я приехала около трех часов дня и первым делом отправилась за продуктами. Мне хотелось приготовить ужин к возвращению матери: я выбрала нежное орзо со шпинатом и грибами. Это было мое коронное блюдо — простое в исполнении, но изысканное на вкус.

Я не ела весь день, и один только вид полок в супермаркете пробудил во мне острое чувство голода. В порыве странного откровения я купила себе арахис и колу. Раньше, до того как я начала планомерно морить себя голодом, это были мои любимые лакомства. Сейчас, когда рядом не было ни врачей, ни контролирующих взглядов, я позволила себе этот «запретный плод», убедив себя, что это будет мой маленький читмил.

Вернувшись, я включила телевизор, поставила рядом миску с арахисом и... открыла ноутбук. Я не умела просто сидеть и смотреть передачи: работа была моим единственным способом чувствовать, что я существую. Но с каждым сделанным звонком, с каждой отправленной почтой я чувствовала, как веки наливаются свинцом. Я еще не закончила даже с голландскими площадками, а по плану мне нужно было закрыть три страны за два дня. Разум твердил, что нужно продолжать, но у измотанного тела были другие планы.

Я буквально рухнула на диван, позволяя вязкой усталости поглотить меня. Если бы не резкая трель телефона, я бы, вероятно, проспала до самого утра. Это был звонок от представителя одной из концертных площадок, который всё еще раздумывал, стоит ли давать добро на выступление Йоста и Аггу.

Разговор затянулся, и когда я наконец положила трубку, пришло время приниматься за ужин. Я налила себе бокал белого вина, включила фоном The Smiths, чтобы хоть как-то расцветить рутину, и принялась шинковать овощи. Я всё еще восстанавливалась после анорексии, и больше всего на свете я ненавидела те моменты, когда моим мыслям не за что было зацепиться, кроме еды. Музыка была моим щитом, заглушающим навязчивые подсчеты калорий.

Ирония заключалась в том, что я была действительно превосходным поваром. Я была мастером в приготовлении пищи, но оставалась жалким дилетантом в искусстве её поглощения. Раньше я оправдывала свой страх перед едой логикой и цифрами, но после лечения в клинике я начала понемногу принимать тот факт, что пища — это топливо, без которого я не выживу. Я прошла долгий путь с того дня, как меня впервые заперли в палате с белыми стенами.

Проблема была в том, что я работала двадцать четыре на семь. Карьера Аггу неслась со скоростью сто километров в час, и это требовало от меня такой же бешеной отдачи. В этой гонке я часто забывала о себе. Моим главным проектом, моей единственной целью был Аггу, и я готова была сжигать себя дотла, лишь бы его имя узнал каждый.

Я никогда не считала себя центром собственной вселенной; моё «я» всегда тонуло в чаяниях и амбициях других. Я жила ради того, чтобы подставлять плечо, строить чужие храмы и превращать чужие мечты в осязаемую реальность. Единственные моменты, когда я задумывалась о собственных нуждах, были продиктованы необходимостью: мне нужно было образование и статус лишь для того, чтобы эффективнее служить целям тех, кого я вела к успеху.

Будучи единственным ребенком в семье, я, вопреки всем стереотипам, выросла полной противоположностью эгоистке. Я жаждала делиться: вещами, деньгами, вниманием. В детстве я буквально покупала себе компанию, надеясь заполнить оглушительную тишину огромного дома, где прошло моё одинокое взросление. Мне просто нужен был кто-то, с кем можно было бы разделить это пространство.

Я закончила сервировку стола, ожидая возвращения матери в любую минуту. В центре огромной столовой, в которой легко поместилось бы два десятка гостей, я поставила блюдо с дымящимся орзо. Мы вдвоем выглядели бы в этом зале крошечными, почти случайными фигурами, занимающими лишь сиротливый край бесконечного стола.

Скрежет ключа в замке возвестил о её прибытии. Я суетливо посыпала блюдо пармезаном и наполнила бокалы водой, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Мать вошла в столовую, и её взгляд мгновенно, словно сканер, прошелся по мне — от макушки до кончиков пальцев.

— О, дорогая, посмотри на себя... Иди ко мне, — её лицо исказила тень печали, и она притянула меня к себе.

Я замерла в её объятиях, и на мгновение мое сердце наполнилось теплом. Я была уверена, что эта нежность продиктована гордостью — за то, какой путь я прошла, за мою победу над болезнью. Я позволила себе расслабиться, решив, что всё было не зря. Вот оно — долгожданное одобрение матери, которое я искала всю свою жизнь.

Но Шанна отстранилась и обхватила моё лицо ладонями. Её большие пальцы с силой прошлись по моим скулам, словно пытаясь нащупать их под кожей.

— Что они сделали с тобой в этой больнице? — в её голосе звучала не гордость, а брезгливая жалость.

В ту секунду я поняла, как жестоко ошиблась. Её объятия были не поддержкой, а скорбью по моей утраченной форме. Я больше не соответствовала её жестоким критериям того, как должна выглядеть женщина, претендующая на успех. Наши миры были разными, но в её глазах они подчинялись одному закону: закон подиума был универсален. Она привыкла работать с моделями, чей вес стремился к нулю, и то, что я предпочитала оставаться в тени своих артистов, не давало мне права «распускаться».

— В последний раз, когда я тебя видела, ты была такой изящной, такой хрупкой. А теперь? В какого кита ты превратилась? — она снова окинула меня взглядом, полным искреннего разочарования.

— Мама, я просто стала здоровой, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Это не здоровье. Посмотри на меня — вот как выглядит здоровье, — она лучезарно улыбнулась, демонстрируя своё тело, в котором процент жира, казалось, был отрицательным. Она была болезненно сухой, но продолжала твердить о лишних фунтах, которые ей «необходимо» сбросить, и всегда ждала от меня того же фанатизма.

— Я приготовила нам ужин, — я поспешно сменила тему, чувствуя, как привычная тьма в голове начинает сгущаться.

Мой терапевт учил меня проговаривать обиды в момент их появления, не давая им пускать корни. Но только не здесь. Только не с ней. Я знала этот сценарий наизусть: любая попытка защитить свои границы привела бы к очередной многочасовой лекции о самоконтроле и эстетике. Я выбрала привычный путь — молчание и горячее орзо, которое теперь казалось мне на вкус как пепел.

Мы сели друг напротив друга за этот пугающе длинный стол. Мать окинула приготовленное блюдо быстрым, пренебрежительным взглядом, словно оценивала не ужин, а вражескую диверсию.

— И сколько ты наготовила? — процедила она. — Тут еды хватит на целую ораву, а не на двух женщин.

— По рецепту это всего две порции, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжалось.

Я уже потянулась к ложке, чтобы положить себе нормальную порцию, но мать оказалась быстрее. Её движения были отточенными и безжалостными. Она положила мне ровно три столовые ложки орзо — жалкую горстку риса на огромном белом фарфоре. Себе она отмерила столько же, словно еда была ядом, который нужно принимать в микроскопических дозах.

— Так ты вернулась к работе с Аггу? — спросила она, нацепив дежурную светскую улыбку.

Я начала посыпать свою крошечную порцию пармезаном. Мать следила за каждым моим движением, её взгляд буквально взвешивал каждую крупинку сыра, но на этот раз она промолчала.

— Да, — ответила я. — Но есть одна странная новость. Аггу очень сблизился с Йостом Кляй...

Я не успела договорить. Стоило мне произнести это имя, как лицо матери превратилось в ледяную маску ярости.

— Нет. Исключено. Даже не думай находиться рядом с этим недоноском. Он уже один раз разрушил наши жизни, — отрезала она, и её голос полоснул по воздуху, как бритва.

— У меня нет выбора, мама. Я работаю на Аггу, а не наоборот. Я не могу диктовать ему, с кем записывать фиты, последнее слово всегда за ним. И прямо сейчас я в самом центре планирования их общего тура, — я отправила в рот первую порцию еды. Один укус — и трети моего «ужина» как не бывало.

— Я до сих пор не понимаю, почему этот коротышка знаменит, — фыркнула она, с отвращением проглатывая одну-единственную рисинку. — Люди должны знать, кто скрывается за этой маской. Настоящий Йост Кляйн — манипулятивный, эгоистичный нытик.

— Видимо, многим людям его творчество откликается, — я пожала плечами. У меня не было ни малейшего желания защищать Йоста, но музыка — вещь субъективная. Ненавидеть его за характер было правом матери, но отрицать успех было глупо.

— Откликается что? У тысяч людей умирают родители, но они не используют это ради хайпа и просмотров. Нормальные люди идут дальше, а он так и не научился. Ему нужно, чтобы весь мир вращался вокруг его драмы. Он всегда крадет внимание у окружающих — точно так же, как он сделал это с тобой в тот день, — ядовито бросила она.

— Наверное, ты права, — согласилась я, просто чтобы не продолжать этот спор.

Моя тарелка опустела мгновенно. Чувство голода, подогретое вином, стало невыносимым, и я снова потянулась к большой ложке в надежде на добавку. Но не успела я коснуться её, как рука матери накрыла мою. Это было мягкое движение, но в нем чувствовалась железная хватка.

— Ты уверена, что тебе действительно нужна вторая порция? — Она окинула меня своим фирменным взглядом-лифтом, медленно сканируя моё тело сверху вниз, задерживаясь на бедрах. Я почувствовала, как под этим взглядом моя кожа буквально начинает гореть от стыда.

Я медленно убрала руку от ложки.
— Нет, ты права. Я уже наелась.

Я откинулась на спинку стула и сделала большой глоток белого вина, пытаясь заглушить нарастающую пустоту в желудке. Мать была права. Я действительно расслабилась. Я набрала несколько лишних килограммов, которые мне необходимо сбросить, если я хочу достойно представлять интересы Аггу. Он не может позволить себе, чтобы рядом с ним терлась какая-то жирная сука, бронирующая его шоу.

В животе предательски заурчало. Я незаметно напрягла пресс, пытаясь «вдавить» свой жир внутрь, заставить его исчезнуть, испариться прямо здесь, за столом. Мне казалось, что если я буду давить достаточно сильно, мой живот станет плоским, как раньше. Я знала, что должна делать, если действительно хочу вернуть себе контроль.

Мать начала молча убирать со стола. У нас действовало негласное правило: тот, кто готовит, не моет посуду. Я осталась сидеть в тишине огромной столовой, в одиночестве допивая свой бокал вина, пока звук льющейся воды на кухне напоминал мне о том, как легко разрушить хрупкую иллюзию «здорово жизни»

— Что это такое, юная леди? Почему эта мерзость находится в моем доме? — голос матери прозвучал подобно щелчку хлыста. Она брезгливо, двумя пальцами, держала вскрытую пачку арахиса и пустую бутылку из-под колы, словно это были улики в деле о тяжком преступлении.

— Я просто немного перекусила, пока работала, — ответила я, стараясь придать голосу будничный тон, хотя сердце уже начало испуганно колотиться о ребра.

— Неудивительно, что ты так разжирела, если пихаешь в себя подобный мусор. Ты что, действительно хочешь всю оставшуюся жизнь выглядеть как раздувшийся кит? — Шанталь смотрела на меня с нескрываемым отвращением. — Неужели ты никогда не планируешь найти себе партнера, которому будет не противно на тебя смотреть?

— Это был всего лишь арахис... — я запнулась, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Да, и в этом вся проблема. Твое «всего лишь» превратило тебя в нечто непотребное. Прямо сейчас я позвоню своему диетологу, пусть она посадит тебя на жесткий режим, — она уже потянулась к телефону, лежавшему на кухонной стойке.

— Мама, мне двадцать пять лет. Я в состоянии сама позаботиться о своем теле, — отрезала я, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Очевидно, что нет. Я вижу, как складки на твоем животе буквально вываливаются из штанов прямо сейчас. На это тошно смотреть, — она указала пальцем на мой пояс.

Я невольно опустила взгляд. Я сидела, и мой живот естественным образом сложился в мягкую складку, но слова матери подействовали как увеличительное стекло. В ту секунду я возненавидела врачей в больнице. Они кормили меня, они заставляли меня думать о «важных вещах», отвлекая от веса. Но теперь, когда я увидела, какой «жирной» я стала, мне захотелось взять нож и просто срезать с себя всё лишнее.

— Тебе не нужно звонить диетологу. Я сама быстро приду в форму, — я выдавила фальшивую улыбку, изо всех сил стараясь не сорваться на крик или плач. Я знала, что справлюсь сама. У меня не было ни времени, ни сил снова выслушивать нравоучения о том, что мне позволено класть в рот. Именно из-за этого контроля я так отчаянно рвалась из клиники на свободу.

— Фантастика! — лицо Шанталь мгновенно озарилось лучезарной, победной улыбкой. — Тогда завтра утром идем на тренировку вместе?

— С удовольствием, мама, — ответила я, чувствуя, как внутри всё выгорает.

Я направилась к своей комнате, и каждый шаг по лестнице сопровождался судорожным, прерывистым вздохом. Я твердила себе, что нужно успокоиться, что я преувеличиваю. Ведь она просто сказала мне правду. Мне действительно нужно похудеть, и нет смысла реветь из-за того, что кто-то озвучил очевидное. Шанна не пряталась за лицемерными комплиментами, которыми меня пичкали в больнице. Она рубила сплеча, и это было именно то отрезвляющее средство, которое было мне нужно для реальных перемен.

В гостевой комнате я распаковала вещи и первым делом достала небольшой ночник — подарок отца из далекого детства. Мой страх перед темнотой не был врожденным. Он появился в тот день, когда мать заперла меня в темном шкафу без еды в наказание за какую-то провинность.

Отец не знал об этом методе «воспитания», но он быстро заметил, какая паника охватывает меня, стоит ему выключить свет в моей спальне после поцелуя на ночь. Он много работал и редко бывал дома в моменты «педагогических приступов» моей матери, но как только он возвращался, он всегда был рядом, чтобы согреть меня светом.

Я безумно скучала по нему. Сейчас он пропадал на работе в Лондоне, но у меня уже зрел тайный план: я забронирую площадку для шоу Аггу совсем рядом с его офисом. Тогда у него не останется оправданий, и он придет посмотреть выступление. Отец обожал Аггу и искренне уважал его труд.

Я действительно любила своего отца, хотя его главной любовью всегда была работа. Это стало особенно заметно после нашего переезда в город, когда мне исполнилось девять. Не то чтобы он меня не любил — любил, просто у него никогда не было на это времени. Если мне удавалось завладеть его безраздельным вниманием хотя бы на час в неделю, это считалось праздником.

И сейчас, сидя в этой холодной, безупречно чистой комнате матери, я больше сего на свете хотела, чтобы он был здесь. Чтобы он просто включил свет и разогнал тени, которые сгущались не только в углах комнаты, но и у меня в душе.