4 не буду это есть

«когда то ностальгия меня убьет»

Я загрузила в багажник небольшой чемодан и свой рабочий ноутбук — мой верный спутник и, по совместительству, единственный инструмент выживания. Хотя формально эта поездка считалась «отпуском», я не питала никаких иллюзий: зная Йоста, я понимала, что работать придется вдвое больше. Он не шутил, когда говорил о фанатичной самоотдаче, которой требует его проект. Для него чужой отдых был лишь досадным препятствием на пути к его грандиозным целям.

Пока я пробиралась к дому Тёна, город всё еще сопротивлялся, удерживая меня в остатках дорожных заторов, но час пик уже миновал, и улицы постепенно становились свободнее. Я издалека заметила его фигуру на тротуаре. Йост стоял в окружении своих вещей — огромного рюкзака и набитой до отказа сумки-шопера. На нем был абсолютно черный наряд, дополненный такими же угольно-черными очками. Идеальное попадание в образ: мрачный, непроницаемый, полностью соответствующий цвету его души.

Я плавно притормозила у обочины. Йост небрежным жестом забросил свои вещи на заднее сиденье и, к моему величайшему разочарованию, плюхнулся на переднее кресло, прямо рядом со мной. Я искренне надеялась, что он предпочтет остаться сзади — так я хотя бы не ощущала бы его присутствия столь остро. Теперь же мне предстояло долгих семь часов кряду чувствовать его рядом в тесном пространстве салона, ловя боковым зрением каждое его движение.

Он не проронил ни слова. Просто молча пристегнул ремень безопасности и замер, уставившись в лобовое стекло в ожидании, когда я нажму на газ. Ни приветствия, ни дежурной колкости — только тяжелая, звенящая тишина. Что ж, для начала нашего долгого пути это был, пожалуй, самый многообещающий сценарий из всех возможных.

Я снова завела машину, и в салоне тут же ожили колонки. В динамиках зазвучал альбом Arctic Monkeys — The Car. Я как раз успела расслабиться, погружаясь в дорогу, когда заиграл второй трек.

Йост бросил на меня взгляд, полный откровенного отвращения, будто я только что включила что-то невыносимое.
— Что за хрень? — спросил он, скривившись.

— Это Arctic Monkeys, — спокойно ответила я, не отрывая глаз от дороги.

— Довольно дерьмово, — фыркнул он.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как терпение начинает трещать по швам.
— Я могу высадить тебя на станции, и тогда ты будешь ждать свой поезд ещё дольше, чтобы добраться домой. Так что либо закрой рот, либо надень наушники, — отрезала я.

Я просто хотела спокойно ехать, занимаясь своими мыслями и слушая один из любимых альбомов. Впрочем, если быть честной, каждый альбом Arctic Monkeys был моим любимым — выбрать один единственный было невозможно. Всё всегда зависело от настроения, от внутреннего состояния, от того, куда и зачем я ехала.

Когда я за рулём, мне особенно нравятся более спокойные, атмосферные записи — с насыщенными инструментальными партиями, с пространством для мыслей. И The Car идеально подходил под это состояние: мягкий, тягучий, будто созданный для ночных дорог и тихих разговоров, которые так и не случились.

Йост закатил глаза, но наушники так и не надел. Он остался сидеть молча, уставившись в окно, будто специально позировал для музыкального клипа — отрешённый, задумчивый, с отсутствующим взглядом. Чем дальше мы выезжали из города, тем гуще становился дождь: капли стекали по стеклу неровными дорожками, размывая фонари и редкие огни за окном. Это только усиливало ощущение нереальности происходящего, словно мы действительно находились внутри какого-то меланхоличного видео под медленную музыку.

Когда заиграла Sculptures Of Anything Goes, внимание Йоста внезапно переключилось. Я краем глаза заметила, как он слегка выпрямился, будто насторожился: первые драматичные удары барабанов мгновенно зацепили его.

— Можем включить сначала? — спросил он, уже без прежнего скепсиса в голосе.

Я молча нажала кнопку повтора.

Он тут же вытащил телефон и начал снимать вступление трека. Музыка была тяжёлой, вязкой, и с самых первых секунд в ней чувствовалось напряжение — словно она медленно, но неумолимо вела к чему-то важному. Ожидание нарастало, заполняя салон машины, смешиваясь с шумом дождя и гулом дороги.

Когда в песне наконец прозвучал голос Алекса, Йост остановил запись. Экран телефона погас, и он сразу же начал что-то быстро печатать, сосредоточенно, почти лихорадочно. Его пальцы скользили по экрану, как будто он боялся упустить мысль, внезапно вспыхнувшую у него в голове.

Он продолжал печатать, не поднимая взгляда, пока песня шла дальше. Казалось, окружающий мир для него перестал существовать: дорога, дождь, я за рулём — всё растворилось где-то на фоне. Он даже не отреагировал, когда мы проехали мимо полицейской машины с включёнными сиренами, резкий звук которых прорезал воздух.

Я же, наоборот, заметила всё — и мигающие огни, и отражения в мокром асфальте, и то, как музыка странным образом связывала нас обоих в этом замкнутом пространстве машины, каждый — в своём собственном мире.

Песня медленно подбиралась к одному из моих самых любимых моментов, и я, не сдерживаясь, начала подпевать — Йост всё равно был полностью поглощён своим телефоном и не обращал на меня ни малейшего внимания.

— Flash that angle grinder smile... Gasp... — пропела я и нарочно сделала резкий вдох, точно такой же, как у Алекса Тёрнера в песне.
— And roll your eyes... — продолжила я, позволяя себе немного театральности.

— Подожди... верни назад, — внезапно скомандовал Йост.

— Зачем? — я удивлённо посмотрела на него.

— Сделай ещё раз вот этот момент... с вдохом, — повторил он, уже более настойчиво.

— А с какой стати? — я приподняла бровь, изображая искреннее недоумение.

Он на секунду задумался, а потом добавил, будто бросая кость:
— Я куплю снеки в дорогу, если сделаешь.

— Ладно, — сдалась я и отмотала песню к нужному моменту.

Когда тот самый фрагмент снова зазвучал, я повторила всё точь-в-точь — тот же вдох, то же движение, только теперь я заметила, что Йост снова записывает меня на телефон. Как только момент закончился, он убрал телефон и сразу же вернулся к печати, словно ничего особенного не произошло.

В следующие несколько минут от него не последовало ни слова, ни взгляда, ни малейшего намёка на внимание — будто меня рядом вовсе не существовало.

— Кажется, ты говорил, что это «довольно дерьмово», — протянула я, намеренно передразнивая его голос и интонацию.

— Меня это вдохновило, — коротко ответил он, не отрываясь от экрана.

— И кому ты там пишешь? — не удержалась я.

— Тебе всё равно, — холодно отрезал он.

— Ты прав, всё равно, — сказала я скорее себе, чем ему.

Но, если честно, меня это раздражало. Его постоянные требования, его внезапный интерес, а теперь — молчание и нежелание объяснять, для чего ему всё это нужно. Обычно я не лезу в чужую жизнь и не задаю лишних вопросов, но сейчас это странным образом не давало мне покоя.

Йост бросил на меня короткий взгляд, затем шумно выдохнул.
— Я отправил это Тёну и накидал ему пару идей для будущих треков, — наконец признался он.

— Только попробуй использовать мой голос в песне, — тут же резко сказала я.

— Поверь, я бы никогда не стал использовать твой голос, — он усмехнулся. — У тебя правда ужасный слух.

Он тихо рассмеялся, а я лишь покачала головой, продолжая вести машину сквозь дождь и музыку, которая, как оказалось, цепляла нас обоих куда сильнее, чем мы были готовы признать

—Такой же как и у тебя

— Я в курсе, поэтому я рэпер, а не певец, — защитился он, и, признаться, это было сказано довольно метко.

Я и правда слышала не так много его треков, но знала наверняка: он почти никогда не пел. И, если честно, это было благословением для всех нас.

— Твой голос вдохновил меня именно этим вдохом, — добавил он уже спокойнее. — Но мне и в голову не пришло бы делать тебя участницей какой-либо моей песни.

Он опустил телефон и снова уставился в окно, наблюдая за тем, как дождь стекает по стеклу, размывая город до абстрактных пятен.

— О-о-о... — протянула я с нарочитой нежностью. — Я вдохновила песню Йоста Кляйна.

— Даже не думай зазнаваться, дурочка, — он закатил глаза, словно я сказала что-то по-настоящему нелепое.

— Прости, ты сейчас назвал меня глупой? — я повернулась к нему, не скрывая самодовольной улыбки. — Напомни-ка, кто из нас получил образование, а кто бросил гимназию?

— А кто из нас знаменит, а кто работает на кого-то знаменитого? — тут же парировал он, усмехаясь.

Я сжала руль чуть крепче, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Улыбка исчезла сама собой.

— Я никогда не хотела быть знаменитой, — сказала я ровным, почти холодным голосом. — Из-за прошлого моей семьи и... из-за тебя.
Ты уже сделал меня «достаточно известной», когда решил выставить мою семью напоказ.

Он повернулся ко мне, но я продолжала смотреть прямо перед собой, на мокрую дорогу, отражающую красные и жёлтые огни.

Моя мать когда-то была известной моделью. Пресса преследовала её постоянно — вспышки камер, статьи, бесконечные догадки и выдумки. Мой отец владел крупной коммерческой компанией в Великобритании, и журналисты тоже не оставляли его в покое. Когда они начали встречаться, это стало настоящей сенсацией в нидерландских медиа — идеальная пара, идеальная картинка, идеальная история.

Когда появилась я, они приняли решение уехать в тихий город. Им хотелось тишины, нормальной жизни, свободы от постоянного давления. И это сработало. Со временем интерес к ним угас, всё стало спокойнее.

Когда мы переехали в Роттердам, внимания было совсем немного — пара случайных фотографий, несколько коротких упоминаний. К тому моменту их карьеры давно пошли в другом направлении, и прессе стало попросту наплевать.

До одного момента.

До того самого видео, которое Йост выложил — видео, в котором он фактически разоблачил моего отца, выставив его измену на всеобщее обозрение.

И всё вернулось.

Заголовки, сплетни, камеры у дома, незнакомые лица, комментарии в интернете. Моя семья снова начала прятаться, словно мы сделали что-то преступное. Медиа только подлили масла в огонь, разрушая отношения моих родителей куда сильнее, чем это сделал сам Йост. Всё происходило онлайн, на глазах у тысяч людей.

Мне повезло — меня задело меньше. Всего несколько видео, несколько фотографий, пара догадок. Но этого было достаточно.

Я знала, с чего всё началось.
Йост был тем, кто запустил этот хаос.

Конечно, если бы мой отец никогда не изменял матери, всего этого могло бы и не случиться.
Но это никогда бы не вышло за пределы нашей семьи, если бы ютубер под ником Eenhoornjoost не выложил те фотографии, которые сделал его друг. Фотографии, которые не должны были увидеть посторонние. Фотографии, которые стали началом конца нашего спокойствия.

— Ты гораздо дольше меня живёшь рядом со славой, — сказал он после недолгой паузы. — Как так вышло, что ты не привыкла к ней и просто не приняла её?

Я на секунду задумалась, прежде чем ответить.
— Потому что у меня с ней связаны только плохие воспоминания. Мне гораздо спокойнее оставаться за кулисами, — сказала я ровно. Наверное, это был самый спокойный тон, которым я когда-либо с ним разговаривала, учитывая, что внутри я всё ещё злилась на него за то, что именно он стал причиной этих «плохих воспоминаний».

— Это даже к лучшему, — добавил он, окинув меня оценивающим взглядом с ног до головы, явно насмехаясь. — С твоей-то внешностью.

— Спасибо, альбиносоподобное существо, — я закатила глаза, даже не удостоив его полноценным взглядом.

Мне не нужно было его мнение о том, как я выгляжу. Худшего, чем то, что я уже кричала себе в лицо, глядя в зеркало в самые тяжёлые моменты, он всё равно бы не сказал.

Прошло несколько часов. Дорога тянулась бесконечной тёмной лентой, прерываемой редкими фонарями и огнями встречных машин. Мы остановились на заправке, чтобы заправить машину. Часы показывали десять вечера — значит, мы были уже больше чем на полпути. Оставалось около трёх часов до Амстердама.

Йост вышел из машины и встал рядом, пока я заправляла бак.
— Какие снеки тебе взять? — спросил он неожиданно.

— Что? — я повернулась к нему, не сразу поняв, о чём он.

— Я тебе должен за тот вдох, — напомнил он, уперев руки в бока и явно собираясь не уходить без ответа.

— Возьми орехи и яблоки, — ответила я, снова сосредотачиваясь на машине и счётчике топлива.

— Я сказал снеки, а не корм для животных, — язвительно бросил он.

— Ладно, — вздохнула я. — Тогда протеиновый батончик и витаминную воду.

— Ты странная, — констатировал он, будто подвёл итог долгим размышлениям, и направился внутрь заправки.

Я проводила его взглядом, затем снова посмотрела на ночную трассу. Впереди была дорога, музыка и ещё несколько часов в замкнутом пространстве рядом с человеком, который умел одновременно раздражать, вдохновлять и разрушать — иногда всё это сразу.

Я закончила заправлять машину, села обратно за руль и захлопнула дверь, отрезая нас от холодного ночного воздуха. Оставалось только ждать, пока Йост выйдет. Экран телефона загорелся почти сразу — сообщение от мамы.

«Меня не будет дома до завтрашнего вечера. Оставлю тебе ключи, зайдёшь сама».

Я медленно выдохнула. Именно из-за неё я и вернулась в родную страну. Из-за надежды. Из-за желания хоть раз увидеть её не через экран телефона. И теперь, выходит, у нас почти не будет времени друг на друга, прежде чем я снова уеду.

Я хотела, чтобы она увидела меня другой. Здоровой. Собранной. Не той версией себя, которую она помнила — сломанной, уставшей, исчезающей. Я так далеко зашла в своём восстановлении...
Может, она бы даже немного мной гордилась.

Дверь машины открылась, и Йост плюхнулся на пассажирское сиденье, держа на коленях целую гору снеков. Пакеты зашуршали, нарушив тишину. Он протянул мне мой «набор», а сам тут же открыл банку Monster — характерный щелчок прозвучал слишком громко в замкнутом пространстве.

Я взяла протеиновый батончик и машинально перевернула его, вчитываясь в мелкий шрифт. Состав. Калории. Цифры.
Мой взгляд остановился.

— Здесь почти триста калорий, — сказала я, медленно подняв глаза на Йоста, словно он только что совершил что-то непоправимо глупое.

— И что? — пожал он плечами. — Это протеиновый батончик. В них должны быть калории.

Для него это действительно было «ничего». Для меня — слишком много. Слишком сразу. Слишком опасно.

Я закатила глаза и бросила батончик в бардачок.
— Я его не буду.

— Подожди... — он нахмурился. — Я думал, ты его хотела?

— Не-а. Я в порядке, — коротко ответила я и завела двигатель.

— То есть я просто выкинул деньги на чёртов протеиновый батончик, который ты даже не собираешься есть? — возмутился он, повышая голос. — Объясни мне логику, женщина.

Он достал пакет с булочками с корицей и открыл его. Машину мгновенно наполнил тёплый, сладкий запах — такой уютный, такой неправильный для этого часа и этого места. Будто пекарня в шесть утра, ещё до того, как город окончательно просыпается.

Запах врезался в меня без предупреждения.

Я сжала руль чуть сильнее.

Перед глазами всплыло детство. Ранние подъёмы. Папа тихо стучит в дверь моей комнаты, чтобы не разбудить дом. Мама в это время где-то в другой стране — съёмки, отели, вспышки камер. Мы едем в местную пекарню, пока город ещё сонный. Я сижу на пассажирском сиденье, с тёплой булочкой в руках, корица остаётся на пальцах, сахар тает во рту. Мы едим её прямо в машине, припаркованной возле школы, смеёмся, будто у нас есть всё время мира.

Запах был тем же самым.

Я резко отвела взгляд, уставившись на тёмную дорогу перед нами, и нажала на газ. Машина плавно выехала с заправки обратно на трассу. Йост что-то говорил, но я почти не слышала слов. Музыка, ночь, асфальт и этот запах — всё смешалось в одно тяжёлое, липкое чувство, которое подступало к горлу.

Он не знал.
Он не мог знать.

Но именно поэтому было так больно — потому что для него это была просто булочка.
А для меня — напоминание о том, что что-то больше никогда не будет прежним.

Но мы перестали делать это после того, как мама однажды предупредила меня. Она сказала, что в таких булочках слишком много сахара и «пустых» калорий. Что в них нет ничего, что питало бы тело, помогало бы ему быть сильным, подтянутым, правильным.
Всё, что они дают, — это лишний жир на лице. А с таким лицом люди начинают смотреть иначе. Снизу вверх. С жалостью. С осуждением.

— Я не обязана тебе что-либо объяснять, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ладно. Как хочешь, — пожал он плечами и откусил булочку.

Я невольно посмотрела на него. Его голова чуть отклонилась назад, глаза прикрылись, будто он позволил себе короткий миг абсолютного удовольствия. Тёплая, мягкая корица, сахар, тесто — всё это словно растворялось у него во рту.

И запах.
Этот проклятый запах.

Мой рот предательски наполнился слюной, а ноздри уловили чистое, почти болезненное ощущение удовлетворения. Я резко отвернулась, снова вперившись взглядом в дорогу, будто асфальт мог спасти меня от мыслей.

Но мысли не уходили.

Они цеплялись за одно-единственное желание — один укус. Всего один. Маленький. Незаметный.

Я ненавидела себя за это.

Йост повернул голову, заметил мой взгляд краем глаза и усмехнулся.
— Хочешь кусочек?

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Мне не интересно.

Это была ложь. Ему. Себе. Моему телу.

— Да ладно, я же вижу, что хочешь, — протянул он и начал медленно подносить булочку ближе.

Я крепче сжала руль.
— Нет, Йост. Я правда не хочу.

Он не услышал. Или не захотел услышать. Булочка оказалась так близко, что почти коснулась моих губ. Я чувствовала вкус, не попробовав его. Корица будто уже была на языке. Я начала отстраняться, но его рука следовала за мной.

— Ну даваай, — дразняще прошептал он. — Один маленький кусочек. Чтобы наполнить это маленькое тельце сладкой коричной булочкой в животике...

Он попытался пошутить, но его слова звучали глупо, раздражающе, опасно.

— Йост. Отъебись от меня, — сказала я сквозь зубы.

Он не остановился.

Я уже больше думала о том, как отодвинуться от него, чем о дороге. Моё тело инстинктивно пыталось уйти, избежать, спастись. Я повернулась к нему, надеясь, что взгляд остановит его.

Он улыбался.

И в следующий миг — резкое движение. Машина дёрнулась. Колёса завизжали. Мир качнулся.

Вот так я и умру, пронеслось в голове.
Из-за грёбаной булочки с корицей.

Конец.

Нет.
Я шучу.

Но нас резко повело в сторону, и что-то в машине будто отключилось, замедлилось. Я едва успела вырулить и направить автомобиль на обочину — туда, где машины «отдыхают», когда больше не могут ехать.

Я резко остановилась. Тишина обрушилась тяжёлым ударом.

— Ты, маленькая, тупая, ебаная тварь, — выругалась я и уронила лоб на руль. Руки дрожали.

— Ты сейчас про меня или про булочку? — осторожно спросил Йост.

Я медленно подняла голову и посмотрела на него.
Один взгляд. Холодный. Предупреждающий.

Если бы он сказал ещё хоть одно слово, я была готова вышвырнуть его из машины прямо на шоссе — навстречу фарам, скорости и последствиям.

Он это понял.
И впервые за всю дорогу — замолчал.