ПЕШКА

Он выхватил меня из тьмы и сырости подвала так же быстро, как и туда отправил. Я даже толком не пришла в себя — только холодный пол сменился холодными руками, которые поволокли меня по коридорам. Я болталась, как тряпичная кукла, пытаясь уловить хоть какую-то деталь: дорогие обои, светильники, ковры. Весь этот запах денег и власти. Он вонзался в ноздри, смешиваясь с моим собственным запахом — перегаром клуба, потом и страхом.

Меня втолкнули в кабинет. Воздух здесь был другим — стерильным, как в операционной. И пахло кожей. Дорогой кожей и сигарным дымом. Я еле стояла на ногах, один каблук отчаянно стучал по паркету, второй давно остался в той подворотне. Платье, короткое и дерзкое на сцене, здесь выглядело пошлым и жалким тряпьем. Я инстинктивно схватилась за край стола, чтобы не упасть.

И тогда я увидела их.

За столом — Он. Тот самый с улочки. В свете лампы он казался ещё более нереальным — высеченным изо льда и гранита. Его взгляд скользнул по мне и ушёл в бумаги, будто я была пятном, которое вот-вот сотрут.

А рядом... рядом стоял дядя Эдриан. Мой дядя. С его круглыми, испуганными глазами и вечно дрожащими руками. В его позе читалась такая унизительная покорность, что у меня свело желудок.

— Триста тысяч, — прозвучал голос из-за стола. Голос Луки. Без всякой злобы. Просто цифра к оплате. — Твой брат скрылся. Его долг теперь твой. А твой единственный ликвидный актив — она.

Он кивнул в мою сторону. Кивнул, как указывают на стул или вазу.

В голове что-то оборвалось. Громкий, визжащий звук тишины.
— Что? — мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Я оттолкнулась от стола. — Какой ещё актив? Я что, машина?!

Я впилась взглядом в дядю. «Скажи что-нибудь! — кричало во мне. — Защити! Объясни!»
Но он не смотрел на меня. Он смотрел в пол, и его щёки нервно дёргались.

— Дядя? — этот звук уже был не мой. То был голос маленькой девочки, которой только что сказали, что родители её продали. — Что он несёт? Скажи ему...

Эдриан поднял на меня глаза. Мокрые, полные слёз. Он открыл рот, и из него вылилось жалкое, бессвязное мычание.
— Он... он... понимаешь, Меган...

Больше мне ничего не было нужно. Всё внутри превратилось в белое, калящее пламя. Годы унижений в клубе, пьяные прикосновения, эта вечная грязь под ногтями, а теперь — ЭТО. Меня продали. Как вещь. Как скот.

Я не помню, как это произошло. Только щелчок челюсти и резкое движение головы вперед.

Я плюнула ему в лицо.