ВОЗДУШНЫЕ ГРАНИЦЫ
Тишина в салоне самолёта была иной. Не та угрожающая тишина его кабинета, а густой, бархатный гул на высоте десяти тысяч метров. За окном расстилалась бесконечная вата облаков, подернутая розовым светом уходящего солнца. Я сидела в глубоком кожаном кресле, пальцы впивались в подлокотники. Не от страха полёта — от нереальности происходящего. Всего несколько недель назад я молилась о куске сухого хлеба в бетонной коробке. А теперь я летела через океан в его личном самолёте, в платье, которое стоило больше, чем все мои заработки за год.
Он сидел напротив, за небольшим столом, изучая документы на планшете. Безупречный, отстранённый. Кашемировый пиджак был снят, рубашка с расстегнутой верхней пуговицей выдавала редкую минуту условного расслабления. Но расслабленности в нём не было ни капли.
Я наблюдала, как облака за окном разрывались, открывая далёкие, игрушечные поля и реки Европы. И не смогла сдержать тихого, почти детского выдоха изумления.
Он поднял взгляд от планшета. Его карие глаза нашли моё отражение в тёмном стекле, а затем перешли на моё лицо.
— Ты никогда не летала? — спросил он. Голос был ровным, без насмешки. Простой вопрос.
Я покачала головой, не отрываясь от окна.
— Нет. Всю жизнь в Нью-Йорке. От района до района. Иногда — до Нью-Джерси. Вот и вся география. Таких... таких красок я не видела никогда.
Я обернулась к нему. Рискнула.
— Это твоя родина? Там, внизу?
— Мои корни, — поправил он нейтрально. — Да. Калабрия.
Он отложил планшет, взял бокал с водой. Его движения были медленными, обдуманными.
— А твои? — спросил он, и вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. — Твои корни. Кроме Нью-Йорка и того клуба.
Это был первый раз, когда он спрашивал о чём-то, что не касалось дела. Не «что ты видела?», а «кто ты?». Пусть даже так, свысока.
Что ему сказать? Что мои корни — это запах дешёвого пива и отчаяния в баре, где работала мать? Что моя география — это маршрут от школы до подработки и обратно? Я почувствовала знакомый ком злости. Он вытащил меня из одной ямы, чтобы запихнуть в другую, а теперь везёт куда-то, как дорогую безделушку, и имеет наглость интересоваться?