путь к неизвестности

Дима стоял, руки подняты, под прицелом охранника, но его взгляд был прикован к Филене. Он не хотел даже думать о том, что будет с его собственной жизнью в ближайшие минуты или часы. Это было неважно. Сейчас для него самым важным, самым всепоглощающим было то, что станет с Филеной. Почему это так заботило его? Почему боль в ее ране отзывалась тупой, грызущей тревогой в его груди? Ведь он не был железным человеком, и ему, как и любому другому, были свойственны чувства – даже те, которые он так тщательно прятал под маской равнодушия и цинизма. Ее бледное лицо, ее тяжелое дыхание – все это отзывалось острой болью, отгоняя прочь мысли о собственном спасении.

Из угла дома, неторопливо, с привычной для его положения важностью, вышел Аркадий. Ему еще не успели толком объяснить, что произошло и зачем его так срочно вызвали. На его лице читалось легкое раздражение от прерванного покоя. Но, когда его взгляд упал на Филену, сидящую на земле, почти без сознания и истекающую кровью, все изменилось. Мгновенно. Лицо Аркадия исказила гримаса ужаса и ярости, а неспешный, властный шаг превратился в стремительный бег. Мужчина подбежал к дочери, его мир сузился до ее раненого тела. В этот момент он не замечал на своей священной территории сына своего главного врага.

— Врача! Я сказал, живо врача! — закричал он, его голос был полон отчаяния, смешанного с яростью. Один из охранников, напуганный криком босса, послушался и, бросив свое место, побежал в дом за помощью. Второй охранник, все еще держа Диму под прицелом, явно запаниковал. Он не понимал, что ему делать с этим человеком, которого он до сих пор удерживал, ведь приоритеты резко изменились.

— Сэр, а что делать с этим? — спросил парнишка, голос которого дрожал. Он слегка подтолкнул Диму ближе к Филене и отцу, словно надеясь, что вид раненой дочери изменит решение босса. Мужчина лишь искоса посмотрел на юношу, который с тревогой и волнением, полными неподдельной человеческой жалости, смотрел на Филю.

Аркадий оторвал взгляд от дочери, чтобы бросить на Диму свирепый, предупреждающий взгляд. Его глаза горели холодным огнем.
— Оставь его мне! — прорычал он, его голос был низким, но таким тяжелым, что воздух, казалось, завибрировал. — И живо узнай, что там насчёт врача, я сказал! — пригрозил он, не отрывая руки от раненой Филены. Охранник поспешно ретировался.

Когда они остались втроём – Дима, Аркадий и истекающая кровью Филена, – тишина, казалось, стала еще более гнетущей. Аркадий не стал тратить время. Его взгляд, полный смертельной угрозы, впился в Диму.

— Давай объясняй, как это произошло, — четко, отчеканивая каждое слово, произнес он. — И если я узнаю, что это по твоей вине, или что ты хоть как-то причастен к этому, тебе не жить, сын Туркина. Как и твоему отцу. Я заставлю его пожалеть, что он вообще появился на свет.

Дима лишь опустил взгляд, собираясь с мыслями. Он глубоко, прерывисто выдохнул, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Он знал, что сейчас каждое его слово будет взвешиваться, и любая ошибка могла стоить жизни не только ему, но и его семье. Однако, глядя на лежащую у его ног Филену, он понимал, что должен говорить. Должен сказать правду.

Тишина, повисшая над двором, была натянута до предела, словно тетива готового к выстрелу лука. Аркадий, придерживая теряющую сознание дочь, сверлил Диму взглядом, полным холодной, смертельной угрозы. В его глазах не было места для сомнений или сострадания – только жажда возмездия. Дима, осознавая, что каждая его интонация, каждое слово будут подвергнуты беспощадному анализу, сделал глубокий вдох. Он должен был быть предельно ясным.

— Мы встретились, чтобы... поговорить, Аркадий Павлович, — начал Дима, его голос был ровным, без единой дрожи, несмотря на бешено колотящееся сердце. — О бессмысленной войне, которая нас не касается. Она... Керт... она тоже устала от всего этого, от постоянного страха, от необходимости прятаться.

Аркадий лишь презрительно фыркнул, но его взгляд не отрывался от Димы, вслушиваясь в каждое слово.

— Мы уже собирались уходить, — продолжил Дима, стараясь максимально быстро и четко изложить факты. — Мы шли по заброшке, когда... внезапно. Я услышал шорох, но Керт среагировала первой. Она крикнула, предупредила меня. И в ту же секунду подняла пистолет.

Он указал на валяющийся у ее ног "глок", который он подобрал и вернул ей в руку, а она выронила в бессознательном состоянии.

— Произошел обмен выстрелами, Аркадий Павлович, — продолжил Дима, его голос стал чуть жестче. — Их было... я видел только одного, но мог быть и второй. Он стрелял в Керт. Целился ей в голову. Я успел повалить ее на землю в тот же момент, когда пуля со свистом пролетела там, где она только что стояла.

В словах Димы не было ни самовосхваления, ни попытки снять с себя ответственность, лишь сухая констатация фактов. Он не упомянул о поцелуе, о своем внутреннем смятении. Сейчас это было совершенно неважно.

— Ее ранили. В плечо. Пуля прошла навылет, но она теряла сознание, — он кивнул на Филену. — Стрелявший... он исчез, растворился в тенях. Скрылся. Я не знаю, кто это был. Но это был не мой отец. И не мои люди. Он целился... именно в Керт.

Дима сделал короткую паузу, позволяя информации улечься в сознании Аркадия. Затем, собравшись с духом, он перешел к самой опасной части своего рассказа.

— У меня не было выбора, Аркадий Павлович. — Голос Димы стал чуть тише, но не менее уверенным. — Ее нужно было спасать. Ближайшая больница... она была слишком далеко, и если бы мы туда поехали, это привлекло бы ненужное внимание, и ее жизнь могла бы оборваться. Это единственное место, где ей могли оказать помощь быстро и безопасно, не задавая лишних вопросов. Я привез ее сюда, потому что это единственный шанс, чтобы она выжила.

Глаза Аркадия метались между безжизненным лицом дочери и Димы. Слова сына Туркина звучали правдоподобно, слишком правдоподобно для того, чтобы быть ложью, особенно учитывая состояние Филены. Гнев не исчез, но к нему примешалось холодное, расчетливое понимание. Кто-то охотился на его дочь. И этот кто-то был достаточно смел, чтобы атаковать ее, даже когда она была с сыном его главного врага.

В этот момент из дома выбежал еще один охранник, за ним – пожилой, но проворный мужчина с медицинской сумкой. Врач.

— Быстро! — рявкнул Аркадий, указывая на Филену. — Ей срочно нужна помощь!

Врач мгновенно опустился на колени, начав осматривать рану. Охранник, который прибежал вместе с ним, посмотрел на Диму, затем на Аркадия, ожидая приказа.

Аркадий снова повернулся к Диме. В его глазах уже не было той беспричинной ярости, но холодная угроза никуда не делась.
— Мы еще поговорим, Туркин, — произнес он низким, тяжелым голосом. — Многое предстоит выяснить. Но если хоть одно твое слово окажется ложью... ты пожалеешь, что вообще родился. Убери его отсюда, — бросил он охраннику. — И чтобы не смел приближаться к моей дочери.

Диму грубо схватили за руку и начали оттаскивать в сторону. Он бросил последний взгляд на Филену, на ее бледное, потерянное лицо. Он сделал все, что мог. Его жизнь теперь висела на волоске, но, глядя на врача, склонившегося над ней, он почувствовал странное, горькое удовлетворение. Она будет жить. И это, по крайней мере сейчас, было единственным, что имело для него значение.

Холодный ночной воздух кусал щеки, но Дима почти не чувствовал его. В голове звенело, слова, которые он должен был сказать, метались, сталкиваясь и разбиваясь в хаотичный обрывок фраз. Каждый шаг домой отдавался свинцовой тяжестью, приближая к неизбежному моменту, которого он боялся больше всего.

Отец отправил его на переговоры с Кертами, надеясь положить конец давней вражде. Он должен был вернуться с решением, с твердым "да" или "нет", с ясными перспективами. Вместо этого, Дима нес домой лишь боль в висках и привкус горечи во рту, а на душе — жгучую вину.

Переговоры на заброшке, между территорией Туркиных и Кертов, изначально шли тяжело. Филена, дочь Кертов, была там и они почти нашли общий язык. А потом… потом все рухнуло. Неожиданный удар, мелькнувшая тень – кто-то третий, чьи интересы оказались задеты или кто решил подогреть их вражду еще сильнее. Филена упала, алая полоса выступила на ее плече.

Бросить ее? Дочь врага, но раненую, беспомощную? Дима не мог. В тот момент все их семейные распри отошли на второй план перед простым человеческим инстинктом – помочь. Он подхватил ее, чувствуя, как адреналин колотится в жилах. И единственное место, куда можно было ее отвезти, было ее логово – дом Кертов. Не оставлять же ее истекать кровью на проклятой заброшке.

Он помнил, как прорывался с ней через ночь, как выбил от адреналина калитку. Помнил, как встретили его Керты – их взгляды, полные льда и ненависти, когда они увидели сына Туркина, держащего на руках их раненую дочь. Он помнил их слова, их обвинения. Его появление там – это была бомба, и он сам ее активировал. Теперь он, Дима Туркин, появился в сердце вражеской территории, с раненой дочерью их главы. Что они теперь думают? Что это Туркины напали? Что он шпион? Что он пытался что-то выведать, а потом что-то пошло не так?

Тусклый свет фонарей едва освещал знакомые улицы. Чужая тень, его собственная, ковыляла рядом, казалась искаженной и жалкой. Как сказать отцу, что они не просто ничего не решили? Хуже. Они вляпались. Он вляпался. Крупно.

Сердце стучало как сумасшедшее, когда Дима открыл скрипящую калитку. В окне кухни горел свет. Отец ждал. Он всегда ждал.

Дверь отперлась беззвучно. Теплый, родной запах домашней еды ударил в нос, казался издевательством на фоне ледяного ужаса, сжимавшего его внутри. Отец сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами, очки сползли на кончик носа. Он поднял голову, и Дима почувствовал, как его прошибло холодным потом. В глазах отца читались ожидание, тревога и та, особая надежда, которую Дима вот-вот должен был растоптать.

— Ну что, сын? — голос отца, был спокойным, но в нем уже слышалась нотка нетерпения. — Как прошли переговоры? Есть новости? Мир заключен?

Дима попытался прокашляться, но слова застряли в горле. Он снял куртку, повесил ее на крючок, делая вид, что это требует максимального сосредоточения.

— Пап... — начал он, и голос предательски дрогнул. — Там... не все так просто. Переговоры не увенчались успехом.

Владимир отложил бумаги, медленно снял очки. Его взгляд стал острым, пронизывающим.

— Не увенчались успехом? Я тебя отправил туда, чтобы ты привез ясное решение, Дима. Мы на грани. Что произошло?

Дима глубоко вдохнул, пытаясь собрать остатки мужества.

— Пап, на заброшке... там был кто-то еще. Не Керты. Не мы. Я не знаю, кто. Мы почти договорились, правда, пап. Филена... она даже согласилась на некоторые наши условия. И тут... тень, выстрел... Она упала. Ранена. В плечо.

Он видел, как отец слушает, его лицо напряжено. Но он никогда не скажет, о чем они разговаривали на самом деле и то, что он подался минутной слабости в виде поцелуя.

— И что потом? Ты ее оставил? — голос отца был полон подозрения. Он знал своего сына, знал его принципы.

— Нет! Нет, пап, я не мог ее бросить, — Дима почти крикнул, вкладывая в эти слова всю свою беспомощность. — Она бы умерла там! Истекла бы кровью! Я поднял ее, и... и повез в их дом. К Кертам.

Последовала долгая, оглушительная тишина. Владимир медленно поднялся, его взгляд был тяжелым, как свинец. В его глазах медленно гасла надежда, сменяясь сначала недоверием, потом медленно разгорающимся пламенем ярости и разочарования, смешанного с ледяным ужасом.

— Ты... что? — произнес он наконец, каждое слово было отчеканено льдом. — Ты, сын Туркина, явился в логово Кертов? С их раненой дочерью на руках? Дима, ты понимаешь, что ты натворил? Ты вляпался. По самые уши.

— Я не мог иначе, пап! — Дима чувствовал себя мальчишкой, пойманным на разбитой вазе. — Она бы умерла там! Клянусь, мы почти договорились! Кто-то хотел, чтобы мы не договорились! Чтобы вражда только усилилась!

Владимир подошел ближе, его глаза буравили Диму. Он изучал его лицо, пытаясь прочесть каждую эмоцию, каждую нотку в голосе. Дима не лгал. Его дрожащий голос, отчаяние в глазах, искренняя беспомощность – все говорило о правде. Мужчина знал своего сына. Знал, что Дима никогда не стал бы бездумно лезть на рожон, но и бросить раненого человека, даже врага, не смог бы.

— Кто это был? — наконец, спросил Владимир, и тон его изменился. Ярость сменилась холодной, расчетливой настороженностью. — Ты видел его? Что-нибудь запомнил?

— Нет, пап, — Дима мотнул головой. — Только тень. Очень быстро. Скрылся сразу же. Но я уверен, это не был ни Керт, ни наш. Он явно целился в Филену, чтобы спровоцировать нас. И мое появление у Кертов... теперь они могут подумать, что это мы подстроили. Чтобы ослабить их.

Мужчина медленно выдохнул. Его плечи чуть опустились. Он верил. Он, турецкий, верил своему сыну. И эта вера была куда страшнее любой ярости, потому что теперь он понимал всю глубину проблемы.

— Значит, кто-то играет нами, — произнес он задумчиво, глядя в никуда. — Пытается стравить еще сильнее. И ты... ты попался в эту ловушку. Не бросил ее, проявил человечность, и теперь мы в еще большей западне, чем раньше. Керты будут требовать ответов. И наше появление там, в их доме, с их раненой дочерью, это теперь не просто провал переговоров. Это объявление войны. Или, по крайней мере, повод для него.

Дима опустил голову, чувствуя себя ничтожным. Он знал, что впереди их ждет долгий и очень неприятный разговор. И он понятия не имел, как из всего этого выпутаться. Он не решил ничего. Он только испортил все еще больше, втянув их в такую пучину, из которой выбраться будет сложнее, чем из самой глубокой вражды. И теперь им предстояло выяснить, кто тот третий, кто так ловко манипулировал их судьбами.