II

Я сбросила тяжёлый рюкзак в прихожей, и он гулко стукнулся об пол, выбив из моих уставших плеч облегчённый выдох. Тело ныло после школы, голова гудела от немецких глаголов, а впереди был ещё вечер и куча дел. Я потянулась, хрустнув позвонками, и побрела вглубь квартиры — хотелось завалиться на диван и хотя бы пять минут просто смотреть в потолок, притворяясь амебой.

Но уже на полпути к залу мой взгляд зацепился за прихожую. Мужские ботинки. Крупные, дорогие, стоящие ровно, как солдаты на посту. Мои пальцы сами сжались в кулак, ногти впились в ладони.

Яблоко нашего раздора. Зануда, каких свет не видывал. Опять здесь.

Я замерла посреди коридора, чувствуя, как внутри закипает привычная, липкая злость. Сколько можно? Мама с ним словно с ума сходит — млеет, как пятнадцатилетняя девчонка, хихикает, голос меняется на этот противный, воркующий. А он сидит, развалившись на нашем диване, пьёт её чай из моей любимой кружки с треснувшим носорогом и смотрит на неё с таким видом, будто кота купил на рынке. И ведь ничего не сделаешь — она сама его выбрала. Сама тащит этот чемодан без ручки в нашу жизнь.

Нет, я понимаю, она имеет право на личную жизнь. Но почему он должен торчать здесь каждый день? Почему я должна чувствовать себя чужой в собственном доме?

Тяжело вздохнув, я подошла к закрытой двери в зал. Оттуда доносились приглушённые голоса — его низкий, уверенный, и мамин — какой-то... другой. Не тот, которым она говорила с нами. Мягче, глупее, что ли.

Я прикрыла глаза ладошкой, словно это могло защитить меня от того, что я увижу, и резко распахнула дверь.

— Мам, надо поговорить.

Картина маслом: они сидят на диване, он в своей неизменной рубашке с закатанными рукавами, вальяжно откинувшись на спинку, мама — рядом, поджав ноги, с чашкой в руках. На столике — печенье, которое она купила явно для него, потому что нам с Алей такое брать отказывалась — дорого. Телевизор бормочет что-то про погоду, но его никто не слушает.

Он даже не шевельнулся. Только бровь приподнял — мол, что за шум, а мы тут вообще-то отдыхаем.

Мама вздрогнула, чай чуть не расплескала.

— Татьяна! Ты чего как с ножом? Мы тут... разговариваем.

— Я вижу, — ровно сказала я, стараясь не смотреть в его сторону. Но краем глаза всё равно заметила этот его снисходительный взгляд. Мол, иди, девочка, не мешай взрослым.

— Что случилось? — мама поставила чашку, поправила волосы. На щеках лёгкий румянец — то ли от чая, то ли от того, что дочь застукала её в неподходящий момент.