Глава 4

Сложно сказать как долго мы уже в пути, но Хилл-Сити затерялся меж зелеными лесами вместе с впечатлениями, которые я успел накопить за короткое время проведенное среди скалистых склонов, покрытых зеленью и большими камнями. Заехав в город, мы ненароком стали объектом изучения и было очевидно, что чужаки здесь явление непривычное, как, допустим, наводнение или музыкальные фестивали.
— Почему все пялятся? - шепнул я Гюнтеру перед тем, как он вышел из машины.
— Они не особо приветливы с чужаками. Ты не обращай на них внимания и сиди смирно, пока я мешки выгружу.
Старик хлопнув дверью, поздоровался с неким джентльменом в походном камуфляже и шляпой на шнурке. Некоторое время они разговаривали.
— Чаго малой не выйдет? - я аж дрогнул от столь резкого гонора, что исходил от джентльмена, отсчитывающего пару долларов из своей толстой кипы.
Словом за слова, каким-то чудом мы уже сидели за прямоугольным столом из белого дуба в компании здешних дровосеков и других работящих мужиков. Как выяснилось, гостеприимный джентльмен, имя которого Саймон, пригласил нас в свой дом отведать буженину из дикого кабана, охоту на которого местные мужчины устраивают в качестве развлечений. Помимо всего, в местных лавках торговали тушами чернохвостых зайцев; фазанами, тетеревами, перепелами и оленями. Я с сочувствием глядел на чучело этого благородного животного, прибитого к стене, на его ветвистые и между тем изящные рога, которыми бахвалился убийца. Он таковым себя не считал, утверждая, что в нашем ДНК заложен ген добытчика.
Я с равнодушием относился к охоте, но не терпел бессмысленной жестокости. Казалось, люди стали ненасытнее: им мало отбирать земли друг у друга, они решили отнять то, что по праву принадлежало животному миру. Эта чрезмерная кровожадность навеяла меня на одну очень любопытную мысль; и если я прав, то человечеству осталось немного, от силы пару столетий. Проблема заключалась не только в истреблении флоры и фауны. Корень зла — сам человек. Иногда я наблюдаю за ним - неважно мужчина или женщина, возраст тоже не имел значения. Даже незначительные жесты могли мне предсказать судьбу человека, привычки поведать об их прошлом, взгляд - об их настоящем. Слова могли лгать. Я им мало верил, но отлично знал, что каждое слово таило за собой правду, если слушать правильно.
За столом гремела посуда. Она мало отвлекала меня от моих меланхоличных размышлений; и пока другие поднимали тосты и с большим воодушевлением обменивались экспертным мнением об охоте, я с нарастающим раздражением следил за мимикой хвастунов. Гордые, широкоплечие и здоровые, как буйволы. Лохматые и с запущенной щетиной, прямо как пещерные люди.
Гюнтер вовремя заметил мое негодование, готовое вырваться из меня грубым замечанием: когда было я хотел открыть рот, он сильно пнул меня под столом и будто нарочно принялся расхваливать коллекцию чучел из голов убитых зверей. О, как же мне хотелось блевать в то мгновение! Но старик шепнул мне на ухо:
— Дурень! Не смей оскорблять хозяев, а то живьем закопают, мать родная не узнает!
К слову, цинично подумал я, аргумент вышел слабым, поскольку у меня не было матери, однако из уважения к чужим сединам, я закрыл рот на замок и продолжил дальше оставаться тенью. Все-таки нельзя кусать руку, которая тебя кормит.
Из Хилл-Сити, вопреки уговорам остаться на ночь, мы выехали к восходу луны. Блеклый тонкий серп светила застенчиво выглядывал меж высоких сосен, накинувших на свои прямые спины саму ночь. Я укутался в колючий плед и не спеша грелся чаем из ягод, которым нас угостила добрая хозяйка дома. Металлическая кружка, приобретенная на барахолке, билась об мои передние зубы едва не каждые три минуты от небрежного вождения Гюнтера, но я к этому почти привык; как привык к бесконечной дороге, что будто бы вела в никуда. Привык к чистому воздуху с его покорными или буйными ветрами, к тишине широких пустошей и шепоту лесных долин; привык есть все, что дает случай: это может быть сэндвич или шпроты, содовая с батончиком мюсли, яблоки, сорванные с чужого сада, свежая крольчатина на костре. О да, именно она! Мне чертовски нравилось ночевать под открытым небом, созерцая вечность, распростертую холодным сиянием звезд. Они все в тот момент горели для меня единственного, и я ощущал себя главным человеком в мире. Я любил засыпать под треск огня и с витающем в воздухе ароматом жаренной картошки, которую мы доставали палками из-под горящих углей. Снаружи черствая и грязная, внутри рассыпчатая и сладкая - пища истинных путешественников. Гюнтер делился всякими небылицы, а я внимал его рассказам с юношеским интересом, потому что надеялся найти в них ключ к тайнам этого мира.
Но сейчас мы ехали без остановок, и мне стало так горько от мысли, что совсем скоро наше путешествие подойдет к концу. Я не хотел останавливаться, но и не думал навязываться к старику, который внезапно погрузился в безмолвие. Вскоре, опустошив кружку, я уснул, а проснулся - уже стоял ясный день.
Другие машины встречались чаще обычного. Наверное, поблизости находились небольшие поселения. Я пытался писать стихи, но выходили они у меня скудные и фальшивые, потому что я не чувствовал того, о чем писал. Разозлившись на себя, я закрыл блокнот и швырнул его на приборную панель. Старик все также оставался вдумчивым и несговорчивым, хотя я предлагал ему поменяться местами, однако он упрямо держался за руль, словно прирос к нему. Я пытался завязать беседу, предлагал сыграть в «я вижу что-то...» или пустить пару грязных анекдотов. И все тщетно. Он оставался нем и слеп.
Неожиданно, проехав полмили, он резко свернул на повороте, заехав на плохую тропу из засохшей глины и втоптанной в эту грязь колосьев. Машину трясло, как неисправную карусель в луна-парке. Мелькали редкие деревья, и чем глубже мы уходили от главной трассы, тем выше становилась трава. Я не понимал что происходит... Тропа, словно иссохшая река, то расширялась, то становилась уже, и тогда мне приходилось держаться за дверь, чтобы пережить тряску, которая совершенно не волновала Гюнтера. Я бы мог предположить, что он спятил, но безумец лишен здравого ума, чего нельзя было сказать о старике, ведь он с такой принципиальностью давил на педаль газа и решительно преодолевал всякие препятствия на пути к неизвестной мне цели. Но вот скоро показались очертания каких-то развалин. Подъехав ближе, я разглядел разрушенный склеп и тройку могил с крестами. Лишь тогда я осознал, что мы направлялись прямиком к старому, судя по заросшей глухой местности, кладбищу. Какое уныние... Кругом тишь и скорбь, забвенность... Мертвая вечность, завладевшая землей. Казалось, даже дикий ячмень, шурша на ветру, хранил в себе тонкое чувство всепоглощающей пустоты. Даже птицы не пролетали над проклятой землей.
Наконец дрожь кончилась, двигатель заглох, и воцарилась громкая тишина, в которой раздавался призрачный шепот ветра. Гюнтер оставил пикап под сухой сосной. Он неуклюже порылся в бардачке, вынул целую пачку сигарет, бутылку недорогого виски и прихватил с собой влажную тряпку.
Несложно догадаться почему мы здесь, и тем не менее я придерживался молчания, боясь навлечь на себя гнев Гюнтера. Он позволил мне последовать за ним и, миновав заросли и кусты треклятой череды, чьи семена я после долго сдирал со своих штанов, мы очутились у плоского надгробья, поросшего мхом и одуванчиками.
Гюнтер сел на одно колено, тотчас принялся расчищать каменную плиту, избавляя ее от сорняков, крапивы с желтыми цветочками; убрал лишние камни и мусор, заброшенный сюда ураганами. Следом он провел влажной тряпкой по надгробию, заботливо отдирая грязь, и я наконец прочел имя.