Невинный цветок.

Сквозь приоткрытую дверь ее комнаты доносится приглушенный, удушливый звук. Не истерика. Не крик. Тихие, женские всхлипы, от которых что-то едкое и горячее ворочается у меня под ребрами. Я стою в темном коридоре, сжимая в руке стакан с виски, которого даже не пил. Лед уже растаял, вода теплая. Как ее слезы.

Чертова девчонка.

Вечно она плачет. Вечно эти глаза, широкие, как небо после дождя, смотрят на мир с немым укором. Не видит. Ничего не видит, эта рыжая бестия в обличье невинного ягненка. Не видит, что мир — это не ее учебники по биологии и не дурацкие панкейки с кленовым сиропом. Мир — это грязь, кровь и долги, которые всегда платят по самой высокой цене. А она — самый дорогой долг Георга.

Я отпиваю теплую жижу, и воспоминание накатывает с силой удара по лицу.

                                       ***

11 декабря 2005 года.
Мне семнадцать лет, и я уже знаю цену всему.

Мне было плевать на эту школу. На эти выцветшие стены, на вонь дешевой еды из столовой, на визгливых подростков. Я пришел за Георгом. Надо было обсудить одно дельце. Покрупнее, чем наши прошлые «шалости» со взломом автоматов. Он сказал: «Жди у заднего входа».

Я курил за углом, воротник кожаной куртки поднят против пронизывающего ветра, когда услышал смех. Глумливый, стайный. Посмотрел. Кучка сопляков, шестиклашек, окружила кого-то. И посреди них — рыжие волосы. Медные, яркие, как сигнальный огонь в этой серой, слякотной мути.

Я узнал ее мгновенно. Сестренка Гео. Кейти. Та самая, которая всегда вертелась под ногами в их доме, смотрела на меня большими голубыми глазами, будто я пришелец с другой планеты. Раздражала. Своей чистотой. Своей верой в то, что все «хорошие». Как будто она не жила в том же дерьмовом районе, не видела, как отец Георга и мой папаша возвращались домой с пустыми глазами и полными карманами неправедных денег.

И вот она стояла, вся сжавшись, а самый жирный ублюдок толкнул ее. Она упала. Неловко, по-детски, прямо в черную, ледяную лужу. Вода обдала ее с головы до ног. Она даже не вскрикнула. Только подняла на обидчиков взгляд, полкий такой немой мольбы и стыда. А они ржали.

Что-то во мне щелкнуло. Не благородство. Не жалость. Просто... бешенство. Белая, чистая ярость. Как смели? Как смели ЭТИ черви трогать то, что... что не их. То, что принадлежало нашему миру. Моему и Георга. Она была его сестрой. Значит, под нашей защитой. Моей защитой. И эта мысль, дикая и неоспоримая, врезалась в мозг, как пуля.

Я отшвырнул окурок, оставив на асфальте красную черточку, и шагнул из-за угла.