Глава 28: Вежа искренности
Грин двигался по коридорам не как хозяин, а как призрак, изгнанный из собственных владений. Его шаги, обычно бесшумные и уверенные, теперь были тяжёлыми, неуверенными. Он шёл молча, почти как побитый зверь, уставший от собственной жестокости, но не знающий иного пути. По крайней мере, ему так казалось, пока он не рухнул.
Прокейн не дошёл до своего кабинета. Его ноги подкосились где-то в промежутке между лестничной клеткой и лифтом, в безликом, пустом пространстве служебного коридора. Он просто опустился на холодный кафель, прислонившись спиной к стене, и сидел так, неподвижный, в своём запачканном фраке.
Цель. Мысль, от которой он всегда отмахивался, как от назойливой мухи, теперь впилась в него с неотвратимостью иглы. Что есть цель для Прокейна Грина? Есть людей? Но голод был физиологической потребностью, такой же примитивной, как дыхание, а не целью. Писать письма без ответа брату? Это была лишь привычка, ритуал тоски, а не движение вперёд. Неужели за все эти долгие, тягучие годы, за века его уродливого существования, он ни разу не задавался вопросом о смысле? Он задавался. Но ответ всегда был одним: выжить. А зачем выживать? Чтобы... продолжать выживать. Это был порочный, бессмысленный круг, который раньше казался ему естественным законом мироздания. Теперь же, после слов Алисы, после детских каракуль на маске, после сна об облаках, этот круг раскололся, обнажив в центре пустоту, чёрную и всепоглощающую.
От этих раздумий, от этой внезапно нахлынувшей экзистенциальной ясности, монстр впал в состояние, которое можно было назвать только депрессией. Но депрессия существа его масштаба не была пассивной грустью. Она была активным распадом.
Видимость в госпитале стала ухудшаться. Слабеющая воля Грина, его подавленное, рассеянное состояние, как болезнь, начала заражать само пространство Вейверли-Хиллз. Стены, обычно лишь хранившие страх, теперь начали его активно излучать. По коридорам понеслись галлюцинации - не его личные, а словно проекции коллективного кошмара, вырвавшегося на свободу из-под ослабевшего контроля. В палате 502, где Алиса пыталась перевести дух после встречи со старухой, воздух сгустился и зашевелился. Из теней под кроватью, из трещин в штукатурке стали выползать и насмешливо проявляться иные тени. Они были тощими, длиннорукими, с пустыми глазницами и ртами, полными игл. Они напоминали Вендиго из страшных сказок - воплощение голода и холода, но искажённые ядовитой, больничной эстетикой. Они не нападали. Они шептали, скреблись когтями по полу, протягивали к ней костлявые пальцы.
Алиса, в ужасе, забилась под кровать, прижимая к груди своё жалкое оружие: книжки с записями, связку ключей и фарфоровую куклу, найденную однажды в снегу - хрупкое подобие человека с бездушной улыбкой. Этого было ничтожно мало против наступающего безумия стен. Но цепляться было не за что больше. Галлюцинации, порождённые депрессией её мучителя, стали новой, непредсказуемой угрозой и без того перенасыщенном ужасами мире. И тишина, воцарившаяся в кабинете Грина, обернулась для всех остальных громким, визуальным кошмаром. Депрессия Грина была не унынием, а активной эрозией реальности. Его разум, веками служивший холодным, точным контролёром над собственным голодом и страхами других, теперь разладился. Ослабевшая воля больше не удерживала в узде те тёмные эманации, что копились в стенах Вейверли-Хиллз, питаясь болью и смертью. Теперь они вырывались наружу, как гной из вскрывшегося нарыва.
В палате Алисы кошмар материализовался с особой силой. Вендиго-подобные тени не просто шептали - они начинали резонировать с её собственными глубинными страхами. Они принимали черты её забытой матери с искажённым яростью лицом, превращались в тени врачей-контрабандистов с окровавленными инструментами, в призраков растерзанных ягнят с пустыми глазницами. Они не могли причинить физического вреда, но каждый их образ вбивал в сознание Алисы новый гвоздь паники. Воздух стал леденящим, и от собственного дыхания перед лицом стоял пар. Пациентка прижала к себе фарфоровую куклу, и холодный материал отдавал в пальцы тем же холодом, что и её собственная кожа. Ключи в её руке звенели тихим, бессильным перезвоном. Она понимала: это - не атака монстра. Это - побочный эффект его слабости. Его внутренний шторм выплёскивался наружу, и всех захлёстывало волнами чужого, древнего безумия.
Тем временем сам Грин сидел на полу в коридоре, и его собственная галлюцинация была иной. Ему не виделись тени. Он слышал. Из динамиков давно неработающей системы оповещения, из тиканья часов, из самого гула вентиляции доносился голос. Тонкий, детский, полный неподдельной боли и укора. Голос Алисы, но не настоящей, а сконцентрированной, идеальной, составленной из всех её обрывков фраз.
«Дурак... Монстр... Ты ничего не понимаешь... Ты всё портишь...»
Слова зациклились, накладывались друг на друга, превращались в пронзительный, неумолчный звон в его черепе. Он зажмурился, прижал ладони к ушам, но голос звучал изнутри. В этом было страшное, поэтичное возмездие. Он, веками насыщавшийся страхом других, теперь был отравлен одним-единственным, который оказался сильнее всех остальных, потому что был подан не с ненавистью, а с той самой, непонятной ему, горькой правдой. Прокейн поднял голову. Его взгляд, туманный и потерянный, упал на стену напротив. И на грязных обоях он увидел не детские каракули, а тень. Тень самого себя, но не в элегантном фраке, а в лохмотьях бродячего циркача, каким он был столетия назад. Тень его брата стояла рядом, и её безликая голова была повёрнута к нему в немом вопросе.
Внезапный, острый спазм чего-то, что можно было назвать стыдом или осознанием, пронзил его. Вся его нынешняя мощь, весь ужас, который он сеял, - всё это было побегом. Побегом от того голодного, жалкого уличного артиста, от брата, от самого себя. И этот побег завёл его в тупик. В роскошный, ужасный тупик, где единственным, кто посмел указать ему на это, оказалась обезумевшая от страха девочка.
Глухой стон вырвался из-под его маски. Безликий не встал. Он сжался в комок, как сколопендра, гигантская, могущественная фигура, вдруг ставшая бесконечно маленькой и беспомощной перед лицом простого вопроса о смысле собственного бытия. Госпиталь вокруг него продолжал сходить с ума, отражая бурю в его душе, но эпицентр шторма теперь был тих. В нём царила только оглушительная, беспросветная пустота.
Тени, порождённые распадающимся сознанием Грина, обрели плоть из самого страха. Они не просто пугали - они действовали. Холодные, костлявые щупальца тьмы впились в лодыжки Алисы и с силой, против которой её худенькое тело было бессильно, потащили её из-под кровати. Она вскрикнула, цепляясь пальцами за края матраса, но тени были неумолимы. Они окутали её, как саван, погружая в леденящую тьму, которая была гуще ночи. В этой тьме загорались её самые страшные кошмары: лицо матери, искажённое ненавистью в момент перед.. аварией; окровавленные ягнята с человеческими глазами; бесконечный коридор с захлопывающимися дверями, за которыми слышался смех Руже. Всё и сразу!
Ей предлагали падение в пугающую правду. Глубокую, тёмную пропасть отчаяния, куда так легко было сорваться, перестать бороться, позволить тьме поглотить себя окончательно. Но в самой глубине её существа, забитого, испуганного, тлела крошечная, упрямая искорка. «Почти у цели… Почти решилась спастись…» Цель была смутной - побег, ключи, понимание. Но она была. И этой цели хватило, чтобы ярость пересилила парализующий ужас. Алиса не стала падать. Она рванулась.
Выкрутившись из цепких объятий тени, она бросилась к единственному различимому в кромешной мгле пятну - узкой полоске света под дверью палаты. Её пальцы, ободранные и дрожащие, вцепились в ручку. Она изо всех сил потянула на себя, распахнув дверь. Яркий свет коридора, больничный и бездушный, но всё же реальный, ворвался внутрь, как лезвие. Тени, эти порождения внутренней тьмы, завизжали, не звуком, а ощущением вибрации в костях и отпрянули, растворившись в углах, как пар на морозе. Алиса не оглядывалась, выскользнула в коридор и побежала. Не думая, куда, просто прочь от кошмара. Её босые ноги стучали по линолеуму, сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет из горла.
И тут госпиталь, откликаясь на неконтролируемую бурю в душе Грина, начал меняться. Стены, обычно незыблемые, дрогнули. Послышался треск, скрежет старых балок. Впереди, в месте, где ещё вчера был глухой угол, образовался промежуток - узкая, тёмная щель между двумя треснувшими стенами. Казалось, само здание, подобно растрескавшемуся льду, расходилось под напором внутреннего давления, создавая новые, непредсказуемые пути. Не раздумывая, Алиса нырнула в эту щель. Теснота сжала её, пыль и крошка штукатурки осыпались сверху. Девчонка проползла несколько метров в кромешной темноте, ведомая лишь инстинктом и страхом, пока не вывалилась в другое, полуразрушенное помещение - старую, заброшенную прачечную. И здесь её уши уловили звук. Не скрежет и не шёпот теней. А низкий, прерывистый, почти животный стон. Звук глубочайшей, нечеловеческой боли. Он шёл откуда-то снизу, из-под пола, через вентиляционную решётку. Алиса замерла, прислушавшись. И поняла. Это был не Руже. Не один из врачей. Это был… он.
Тихо, крадучись, как мышь, почуявшая, что кот ранен, Белова поползла на звук.
Алиса вышла из тени обвалившейся стены и замерла на краю небольшого, заваленного обломками помещения, куда, казалось, рухнула часть перекрытия. В центре этого хаоса, прислонившись спиной к оголённой, изогнутой арматуре, сидел безликий монстр. Но это был не тот Грин, что владел госпиталем. Это было его развоплощённое страдание. Вокруг него, словно материализованный кошмар, вырос лес. Но не из деревьев, а из чёрных, острых как бритва терний, сплетённых с клубящимся дымом теней. Сквозь эту чащу проступали искажённые, плавающие иллюстрации - обрывки его же воспоминаний: улыбчивое лицо брата монстра, хирургические инструменты в луже крови, фарфоровая маска, треснувшая на две части. Он был пленником собственного внутреннего ада, который вырвался наружу и теперь окружал его физически. Он сидел, сгорбившись, его маска, всё ещё в грязных разводах, была опущена, и по его сведённым в судороге плечам было видно - монстр не понимал, что происходит. Это непонимание злило его до бешенства и одновременно наполняло такой тоской, что воздух вокруг казался вязким от отчаяния.
Алиса, увидев это, почувствовала странный прилив не страха, а нетерпения. Её собственный ужас был слишком свеж, а борьба за выживание - слишком насущна, чтобы созерцать эту гигантскую, театральную агонию. Она сделала шаг вперёд, преодолевая леденящую ауру, исходящую от него. Голос её был тихим, но в нём не дрожали слёзы, а звенела сталь отчаяния, превращавшегося в дерзость.
— Прекрати, — сказала она, чуть повышая тон. — Прекрати эти… игры. Сейчас. Или ты не видишь? Весь госпиталь может уплыть во мрак из-за твоего… ребячества.
Алиса не думала о словах. Они вырвались сами, точные и жёстокие в своей простоте. «Ребячество». Он, древнее чудовище, только сейчас, как несмышлёный юнец, открывал для себя человеческую природу чувств - и не справлялся с нахлынувшим потоком. Прокейн Грин поднял голову. Из-под маски на неё уставились две точки абсолютной тьмы. Рычание, которое вырвалось из его груди, не было угрозой. Оно было воплем ярости, стыда и боли, слившихся воедино. Он не мог вынести этого. Не мог вынести, что его величайшая слабость, его смятение, выставлено на свет этой жалкой, ничего не значащей девочкой, которая осмелилась его объяснять.
Он двинулся с места не с привычной скоростью призрака, а с грубой, животной яростью раненого зверя. Он набросился на неё. Его когти схватили её за плечи и с силой швырнули на груду холодного строительного мусора, придавив своим весом. Алиса вскрикнула от боли и внезапности. Он был над ней, его маска в сантиметрах от её лица. Из-под неё капала слюна - не ядовитая, а просто слюна существа, потерявшего над собой контроль. Тёплые, противные капли падали на её кожу, на губы, смешиваясь с её собственными слезами. И в этот миг, помимо всепоглощающего страха быть разорванной на части, она ощутила нечто иное. Волнение. Не чистое, адреналиновое. Волнение от того, что она задела. Что её слова, её презрение, её простая человеческая оценка имели такую власть над этим титаном ужаса. Он пытался задавить её физически, потому что не мог задавить иначе. В его диком, безумном взгляде читалась не только ярость, но и мучительная зависимость от того самого существа, которое он сейчас пытался уничтожить. Она была и причиной его падения, и единственным свидетелем, и - возможно - единственным, кто мог это падение как-то остановить. Эта мысль была одновременно леденящей и пьяняще опасной.
Алиса, захлёбываясь его тяжестью и собственной смелостью, не сдалась. Страх уступал место отчаянной ярости за свою жизнь.
— Ты… ведёшь себя как ребёнок! — выдохнула она, её слова вырывались прерывисто под давлением его груди. — Самый большой… и самый глупый! Не надо… бояться просить помощи! Все… все так делают! Я сама… пытаюсь!
Грин отреагировал мгновенно, будто эти слова были раскалённым железом. Его рычание перешло в сдавленный, хриплый рев.
— Помощи?! — прошипел он, и его маска почти прикоснулась к её носу. — Ты назвала меня… дураком… монстром… ничего не понимающим! Твои слова… как яд!
— А твои поступки?! — выкрикнула Алиса, собрав последний воздух в лёгких. Её голос сорвался на визг, но в нём была оглушительная правда. — Они… были куда хуже! Каждый день… каждый час! Ты… ты метил людей! Ты… ты их ел! Ты сделал из этого места… ад! Мои слова… они просто… правда! Твои поступки… они были… выбором!
Последняя фраза, «они были выбором», повисла в ледяном воздухе между ними. Грин замолк. Его рычание стихло, сменившись тяжёлым, прерывистым дыханием. Маска замерла, но в её неподвижности читалась не ярость, а внезапное, оглушающее осмысление. Он всегда считал свою природу данностью. Неизбежным проклятием. Голод, жестокость, власть - это было просто так, как дышать. А её детские, беспомощные слова «дурак, монстр» казались ему несправедливой оценкой этой данности. Но сейчас, в огне её отчаяния, она указала на нечто иное. Между бытием монстром и действиями монстра была пропасть. Он не просто существовал. Он выбирал. Каждый день. Каждую жертву. Каждую пики.
Это осознание было таким жестоким и всеобъемлющим, что его депрессия, та самая трясина тоски, среагировала на него физически. Он не отпустил её.
Алиса вскрикнула. Воздух с силой вырвался из её лёгких. Рёбра затрещали под давлением. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Она пыталась вырваться, билась, но её сила была ничтожна против его слепой, машинальной хватки. Он душил её не со зла, а потому что его собственная душа сжималась в смертельном спазме, и он, не находя иного выхода, переносил это давление на неё - на источник этой мучительной, новой боли, которая оказалась болью совести.
Мысли Прокейна в этот миг были хаотичным водоворотом, где логика сталкивалась с первобытным чувством, а вековые убеждения - рассыпались в прах под натиском одной простой фразы.
«Они были выбором».
Эти слова не просто прозвучали. Они взорвались в самой сердцевине его самоощущения, как граната в часовом механизме. «Я - монстр. Это моя природа. Как волк ест овец. Как буря ломает деревья. Я не выбирал быть таким. Мир устроен жестоко, а я - часть этой жестокости. Мои действия - следствие. Неизбежность. Данность». Однако сейчас: «Выбор. Каждый раз. Каждый вскрытый череп. Каждый труп, отнесённый в Тоннель. Каждая метка пики, вживлённая в кожу дрожащего человека. Я мог... не сделать этого? Нет, голод... но... способ? Метод? Изощрённость? Я не просто утолял голод. Я... творил. Я создавал страх. Я выстраивал систему. Я писал письма брату, в которых... хвастался? Жаловался? Искал... понимания?»
Его внутренний взор, ослеплённый этим прозрением, устремился внутрь, в прошлое. Он увидел не поток неизбежных событий, а череду решений. Решение уехать от Смайла. Решение занять пост в Вейверли-Хиллз. Решение не просто есть трупы, а превратить это в ритуал. Решение пометить Алису не для того, чтобы сразу съесть, а чтобы... наблюдать. Именно это последнее решение теперь жгло его сильнее всего. В нём не было голода. В нём было любопытство. Человеческое, почти научное любопытство. И из этого любопытства выросло всё остальное: странная забота, ярость от её слов, эта мучительная слабость, эти сны.
«Дурак. Монстр. Ничего не понимаешь». Её слова, которые он считал несправедливыми, теперь звучали как приговор. Не за то, что он есть, а за то, как он этим распорядился. За то, что не понял самого себя. За то, что потратил века на бессмысленное, циклическое насилие, даже не задавшись вопросом «зачем?».
Вина обрушилась на него не как моральная категория, а как физический груз. Она давила на лёгкие, сжимала горло. И его тело, повинуясь древнему инстинкту, перенесло это давление вовне - на единственный близкий объект. На источник этой вины. На неё.
Он сжимал её не чтобы убить. Он сжимал, потому что терял опору. Весь его мир - мир простых правил голода, власти и страха - рушился, обнажая пугающую, бесконечную сложность. Алиса была единственной нитью, связывающей его со смыслом в этом хаосе. Прокейн ненавидел её за это. Он нуждался в ней. И он не мог отпустить, потому что тогда он окончательно провалился бы в ту пустоту, которую только что увидел внутри себя - пустоту, наполненную не голодом, а вопросом: «И что теперь?»
Его мысли были немы и оглушительны одновременно. Он не мог сформулировать их. Он мог только чувствовать: всепоглощающий ужас перед открывшейся бездной собственной ответственности. И бессильную ярость на того, кто эту бездну перед ним открыл.
Контроль, тот самый, что держал его веками в узде холодного расчета, лопнул окончательно. Из груди Грина вырвался вой - не предупреждающее рычание хищника, а протяжный, горловой стон тотема, чья основа дала трещину. Звук был таким низким и мощным, что заставил дрожать пыль на балках и звенело в ушах Алисы хуже любого крика.
Охваченная паникой выживания, Алиса инстинктивно выбросила ногу, ударив его в грудь. Удар был слабым, но он пришёлся в самый центр его смятения. Ответ был мгновенным и слепым. Его голова рванулась вперёд, маска съехала, и обнажились неестественно длинные, острые, шипящие от ярости зубы. Он впился ими ей в шею - не в смертельный укус, а в жест глухой, животной ярости, желания заставить замолчать, причинить боль в ответ на боль. Затем пространство вокруг них схлопнулось. Безликий не побежал, не понёс её - они перенеслись, сорвавшись с якоря реальности в одну из тех щелей, что раскрылись в его депрессии. Они оказались в комнате-призраке, точном, искажённом двойнике его кабинета под лестницей. Тут тоже были чучела, но облезлые и плачущие смолой. Тоже бумаги, но исписанные одним безумным словом, повторяющимся до потери смысла. Тоже картины, но на них были лишь смазанные пятна цвета.
И здесь Грин распространился. Его тело, всегда собранное в напряжённую, элегантную форму, потеряло очертания. Длинные, неестественные конечности, словно тени, отбрасываемые безумием, упёрлись в стены, в потолок, в груды хлама. Он был повсюду и нигде, сама атмосфера комнаты, насыщенная его паникой и болью. Алиса оказалась зажатой в самом центре этого живого кошмара, в хватке, что исходила из самой тьмы в углах. Она скулила от боли и ужаса, чувствуя, как тёплая кровь тонкой струйкой стекает по шее из-за царапины от его зубов - царапины, которая за секунду до могла стать смертельным разрывом.
За стенами этого несуществующего пространства слышался шум. Голоса коллег, шаги, встревоженные возгласы. Они слышали детский визг и рёв зверя. Они искали, стучали в двери, звали. Но их реальность не соприкасалась с этой. Алиса слышала их, каждый звук был мучительным намёком на спасение в полуметре недостижимой толщины стен. А они - нет. Они прошли мимо, и их шаги затихли, оставив её наедине с существом, которое теперь было не монстром, а самой материализованной паникой, спрятавшейся, как трус, в карман собственного безумия и продолжавшей издавать тихое, беспомощное рычание где-то в темноте над ней.
Алиса, прижимая к шее ладонь, чувствуя липкую влагу крови, понимала -физическое сопротивление бесполезно. Он был не просто сильнее. Грин был средой. Её единственное оружие, как она интуитивно поняла, оставалось прежним: слово. Или, точнее, внимание.
— Послушай, — начала она, голос её дрожал, но она заставила его звучать ровно. — Я не знаю, что с тобой. Но это… это не нормально. Даже для тебя. Ты… всё ломаешь. И себя в первую очередь.
Алиса говорила о его состоянии, о галлюцинациях, о трещинах в стенах, осторожно, как говорят с диким, раненым зверем. Грин не отвечал. Он затаился в своей тенистой, расползшейся форме, но она чувствовала, что он слушает. Однако в его молчании была не угроза, а обида. Глухая, детская обида того, кого тронули за живое, а потом обвинили в том, что ему больно. Алиса, видя, что слова не вызывают отклика, кроме этого давящего молчания, почувствовала приступ отчаяния. Она отвернулась от того места в темноте, где, как она предполагала, была его суть, и отползла в угол комнаты, поджав колени. Она замолчала. Сдалась? Нет. Она приняла его правила. Если он хочет играть в молчанку, обижаться - пожалуйста. У неё был свой план. Он зрел не в словах, а в тишине и наблюдении. Она изучала комнату, искала изъян в этой реальности-пузыре, мысленно перебирала ключи в своей коллекции, пытаясь угадать, какой из них может быть метафорическим отмычкой отсюда.
Именно эта тишина, это её кажущееся отступление, сработало. Из темноты послышалось движение. Не резкое, а осторожное, ползучее. Грин начал приближаться. Но не как угроза. Его движение было странно виноватым и в то же время любопытствующим, как у огромного, неуклюжего пса, который напакостил и теперь хочет понять, сердятся ли на него ещё.
Он двигался, как змей - его вытянутые, неестественные конечности с хрустом и скрежетом, будто ломающиеся сухие ветки, подтягивали его массивное, лишённое чёткой формы тело по полу. Этот звук, этот образ - длинное, чудовищное существо, крадущееся в полумраке, - неприятным эхом отозвался в памяти Алисы. Их первое знакомство в Тоннеле Смерти. Тогда он, в своём более привычном, но оттого не менее ужасном облике, пожирал чей-то труп, а она, случайная свидетельница, застыла в ледяном ужасе. Сейчас он снова принимал своё «истинное обличие», но контекст был иным. Тогда он был охотником. Сейчас он был… виноватым ребёнком-монстром, который, сам не зная зачем, тянется к тому, кто только что оттолкнул его словами и молчанием.
Прокейн Грин остановился в паре шагов от неё, его безликая масса вырисовывалась в темноте. В нём не читалось намерения укусить. Скорее - вопрошание. Молчаливое, пугающее, но настоящее. Он ждал, что девчонка сделает. Словно в этой игре, которую он сам не понимал, она неожиданно стала ведущей. Алиса сидела, отвернувшись, и её обида была не театральной, а глубокой, животной. Она прижимала ладонь к шее, и сквозь пальцы проступала тёплая влага. Это был не просто знак боли, а печать его безумия, его потери контроля. Она не желала разговаривать. Ей хотелось, чтобы монстр исчез, чтобы эта комната перестала существовать, чтобы она могла просто убежать. Грин, всё ещё замерший в своей змеиной позе, заметил этот жест. Его внимание, лишённое теперь ярости, сузилось до одной точки - до её руки на ране. Он медленно, с той же осторожной виноватостью, протянул одну из своих длинных, не до конца осязаемых конечностей. Не чтобы ударить. Чтобы отодвинуть её ладонь.
Алиса вздрогнула, но не сопротивлялась. Его прикосновение было холодным и странно мягким, как упругая тень. И тогда он наклонился или то, что в его текущем состоянии можно было назвать наклоном. Его форма сгустилась около её шеи. И Грин стал слизывать остатки крови. Движение было не чувственным, а… утилитарным. Чистящим. Как животное зализывает рану своему детёнышу или как он когда-то, в давние времена, мог убирать следы с инструментов. В этом жесте не было ничего от поцелуя или ласки. Была странная, извращённая попытка исправить, вернуть на место то, что он только что сломал.
Виноватый безликий отстранился. В его расплывчатой фигуре читалось смятение. Он чувствовал себя пубертатным подростком, захлёбывающимся в новых, неконтролируемых эмоциях - ярости, тоске, вине, любопытстве. Но в отличие от подростка, у него не было опыта, сверстников или взрослых, к которым можно обратиться. У него был только вековой багаж жестокости и один-единственный, напуганный до полусмерти свидетель его падения. Монстр понял, что не справится один. Что эта новая болезнь, эта «любовь к жизни» и боль от осознания своего выбора, требует диагноза. А диагностом, как ни чудовищно это звучало, могла быть только она.
Тихий, хриплый звук, больше похожий на скрежет камней, чем на голос, вырвался из темноты, где предположительно было его «лицо».
— Говори, — прошипел он. Не приказом. Просьбой. — Объясни… помоги… разобраться.
Это было капитуляцией. Не сильного перед слабым, а потерянного - перед тем, кто, хоть и дрожа от страха, всё ещё сохранял связь с простыми, человеческими категориями «правильно» и «неправильно», «больно» и «не больно». Грин согласился на её условия. Согласился на разговор, как на последнее возможное лекарство от хаоса, который он сам же и породил. И в этой просьбе заключалась вся трагическая абсурдность их положения: монстр, столетиями диктовавший правила, теперь умолял свою жертву научить его, как быть… чем? Человеком? Или хотя бы монстром, который не сходит с ума от собственных чувств.
Алиса замерла. Его просьба повисла в воздухе тяжёлым, нереальным грузом. «Помоги разобраться». Слова, которые она могла бы услышать от потерянного ребёнка, а не от существа, чьи зубы только что впились ей в шею. Дрожь в её теле не утихла, но теперь её природа изменилась: это был не просто страх, а смесь ужаса, ошеломления и странной, щемящей ответственности.
Она медленно подняла на него глаза. В полумраке его форма всё ещё была чудовищна, но в её очертаниях уже не читалось слепой агрессии. Было ожидание. Голод, но не к плоти - к пониманию.
— Ты… — начала она, и голос её сорвался. Она сглотнула, заставив себя говорить ровнее. — Ты ведёшь себя как… как человек, который впервые почувствовал что-то настоящее. И тебе больно. И ты не знаешь, что с этим делать. Поэтому ты ломаешь всё вокруг. И себя тоже.
Она говорила медленно, подбирая слова, как подбирают осколки стекла, боясь порезаться.
— Уверена, что раньше у тебя всё было просто. Голод - значит, есть. Страх других - значит, сила. А сейчас… — Алиса сделала паузу, глядя на то место, где должны были быть его глаза. — Сейчас ты почувствовал что-то ещё. И оно болит. Оно болит так, что даже… этот госпиталь не выдерживает.
Грин не двигался. Он слушал, и его безмолвие было теперь не обидой, а концентрацией. Девочка говорила на языке, которого он не знал, но который, казалось, описывал его состояние с пугающей точностью.
— Ты спрашиваешь про «любовь», — продолжила Алиса, и слово это на её языке звучало твёрже. — Но любовь… она не всегда приятная. Иногда она… колючая. Как чувство к тому, кто тебя предал. Или… к тому, кого ты сам обидел, но не можешь перестать о нём думать. Может, то, что ты чувствуешь… это не любовь ко мне. Это любовь к… чему-то, что ты потерял в себе очень давно. И сейчас оно просыпается, и тебе от этого больно и страшно.
Она выдохнула, осознавая всю чудовищность того, что говорит. Она, жертва, объясняет палачу его же душевные муки.
— И ты не можешь просто «съесть» эту боль, как всё остальное. Поэтому ты злишься. И прячешься. И… нападаешь на того, кто рядом.
В комнате воцарилась тишина, ещё более густая, чем раньше. Слова Алисы, такие простые и такие точные, висели в воздухе, как диагноз, поставленный не по учебнику, а по живому, мучительному симптому. Затем из темноты донёсся звук. Не рычание. Не шипение. Это был низкий, протяжный вздох, полный такого бесконечного утомления и печали, что по спине Алисы пробежали мурашки. Прокейн медленно, очень медленно, начал стягиваться. Его расползшиеся, неестественные конечности стали возвращаться, собираться к центру. Тени сгущались, материализуясь в более привычную, хоть и всё ещё угрожающую, форму. Он не становился менее опасным. Но в его движениях появилась цель. Цель понять.
Когда он снова обрёл подобие фигуры, он просто сидел напротив неё, и его маска была обращена к ней.
— Что… делать? — прозвучал его голос, тихий и лишённый всякой интонации, кроме вопрошающей.
Вопрос был адресован не к вселенной, а к ней. К Алисе. И в этом вопросе заключалась вся сокрушительная мощь его капитуляции и её невероятной, страшной победы. Он признал её экспертом в том, в чём сам был слепым новичком - в человеческих муках. И теперь ждал от неё рецепта.