Глава 31: Проксемика
Восемнадцать дней до Рождества. Цифра, которая для обитателей Вейверли-Хиллз не значила ничего, кроме смутного воспоминания о свечах, колокольчиках и чём-то тёплом, что давно утратило форму и вкус. Но для Прокейна Грина эти дни отсчитывались не календарём, а нарастающей трещиной в фундаменте его мира.
Госпиталь, его безупречный механизм страха и подчинения, давал сбой. После инцидента с медсестрой Кларой последовали другие. Санитар из морга, обычно молчаливый и исполнительный, начал рыдать, уставившись на труп, уверяя, что видит, как из тела умершего тянутся к нему чёрные нити. Молодой интерн, делая укол пациенту, внезапно выронил шприц и закричал, что кожа на его руке «шевелится и превращается в насекомых». Теперь они все лежали в палатах — не как лекари, а как пациенты, с теми же пустыми, полными ужаса глазами, что и у тех, кого они должны были лечить.
Грин обходил эти палаты с лицом, похожим на ледяную маску. Внешне он был спокоен, отдавал тихие, чёткие распоряжения о седации, увеличении доз нейролептиков. Но внутри у него бушевала метель из гнева, недоумения и той самой новой, разъедающей тоски. Он чувствовал чужеродное вмешательство — интеллектуальное, расчётливое. Это был не стихийный бунт, а диверсия. Кто-то играл с его инструментами, впрыскивая яд в систему. И этот яд был выбран с чудовищной точностью: он бил не по телам, а по самому тонкому — по связи, по контролю, по доверию марионеток к своему хозяину и к собственному рассудку.
И на фоне этого административного кошмара в нём самом продолжала тлеть другая катастрофа — Алиса. Её слова, её взгляд, полный презрения к его «правильным словам», её уход после того скандала… Он не знал, что делать. Монстр знал, как запугать, подчинить, съесть. Но как загладить вину? Как вернуть доверие, которое даже не успело толком родиться, но уже было растоптано? Он, веками читавший мысли через боль и страх, теперь был слеп. Его внутренний компас, всегда указывавший на слабость жертвы, бешено вращался, потому что её сила заключалась не в сопротивлении, а в этой самой, невыносимой для него человеческой ясности. Она назвала вещи своими именами и отказалась от сделки с совестью. Это был поступок, которого он, при всей своей силе, был не способен совершить.