Глава 30: Интерлюдия
До Рождества оставалось ровно двадцать дней, и это обстоятельство, казавшееся столь незначительным в стенах госпиталя, где время текло своими, извращёнными законами, для Эдвижа Руже обрело сакральную значимость. Оно стало тем внешним, тикающим метрономом, который отмерял сроки его замысла, придавая холодной схеме на бумаге оттенок неумолимой судьбы. Двадцать дней – достаточно, чтобы посеять семена раздора, взрастить доверие и пожать плоды. И достаточно коротко, чтобы не позволить Грину, погружённому в свои новые, сентиментальные терзания, опомниться. Но главным правилом, которое Руже возвёл для себя в абсолют, была безупречная видимость обыденности. Он понимал, что любое отклонение от привычной маски - насмешливого, слегка капризного эстета, поглощённого своими исследованиями, - будет немедленно замечено. Замечено Грином, чьё восприятие, даже затуманенное странной меланхолией, оставалось сверхъестественно острым; замечено пронырливым русским анестезиологом, который, казалось, видел всех насквозь сквозь дым своей вечной сигареты; замечено, наконец, самой Алисой, чья истерзанная душа стала подозрительно чуткой к малейшей фальши.
Поэтому дни свои Руже строил с математической точностью. Он являлся на утренние обходы с той же лёгкой, чуть надменной улыбкой, раздавая колкие, но беззлобные замечания о состоянии пациентов. Он с прежним, почти сладострастным вниманием вёл свои психотерапевтические сеансы, записывая наблюдения каллиграфическим почерком. Он даже заказал из города новую партию дорогого лавандового масла, ссылаясь на мигрень, - и это было правдой, но не всей. Лаванда была частью будущего декора.
Внешне он был воплощением спокойствия. Но внутри, за этой безупречной фасадом, кипела лихорадочная деятельность. Его мысли, подобно стае обученных летучих мышей, носились по трём направлениям: подготовка к «Фазе I», тонкое наблюдение за Алисой и Грином, и непрерывное совершенствование своего плана, с учётом малейших новых данных.
Наблюдение приносило ему злорадное удовлетворение. Разлад между его двумя «объектами» был очевиден. Алиса стала замкнутой, угрюмой; её преследовали не только обычные галлюцинации, но, как ему казалось, и тяжёлый осадок после того философского спора, о котором он узнал от слишком болтливой санитарки. Грин же, напротив, демонстрировал несвойственную ему рассеянность. Он мог замолчать на половине фразы, уставившись в пространство, его приказы теряли былую кристальную чёткость. Он реже играл на рояле. И, что было самым главным, - он почти перестал пользоваться своей системой скрытых ходов и наблюдения, погрузившись, по-видимому, во внутреннюю рефлексию. Это была непростительная слабость. И Руже намеревался ею воспользоваться сполна.
Вечером, на девятнадцатый день до Рождества, когда госпиталь погрузился в напряжённую, полную шорохов и стонов тишину, он приступил к исполнению Фазы I.
Он действовал как хирург - хладнокровно, стерильно, без тени сомнения. Надев тонкие перчатки и используя шприц с длинной иглой, француз извлёк из своего потайного сейфа ампулу с концентрированным секретом сколопендры, разведённым им же в строгой пропорции. Раствор был почти прозрачен, с лёгким желтоватым оттенком. Затем, под покровом ночи, под предлогом проверки «беспокоящего пациента», он проскользнул в крыло, примыкавшее к личным покоям Грина. Система вентиляции здесь была старой, с чугунными решётками. Выбрав две ключевые точки - одну у входа в маленькую ординаторскую, которую часто использовали помеченные пики санитары, другую - в узком коридорчике, ведущем в кабинет Грина, - он с помощью того же шприца впрыснул микродозы раствора в вентиляционные шахты. Жидкость испарится быстро, но едва уловимый токсичный аэрозоль будет циркулировать с потоками тёплого воздуха ещё несколько часов.
Возвращаясь к себе, он встретил в коридоре Филиппа Рождественского. Русский, как обычно, курил, прислонившись к стене, и его взгляд из-под нахмуренных бровей был тяжёл и проницающий.
— Поздно гуляете, доктор Руже, — произнёс Филипп, выпустив струйку дыма.
— Бессонница, мой дорогой коллега, — с лёгкой, изящной улыбкой ответил Эдвиж, не сбавляя шага. — Проклятие мыслящих натур. А вы? Дежурство?
— Так точно, — кивнул Филипп, и его взгляд на мгновение задержался на тонких перчатках, которые Руже ещё не снял. — Тишина подозрительная. Чувствуется, будто шторм на подходе.
Руже внутренне напрягся, но внешне лишь рассмеялся - мягким, ласковым смехом, который так контрастировал с его внешностью.
— О, вы слишком впечатлительны, Филипп! Это просто предрождественская тоска. Всем нам не хватает солнца. Bonne nuit.
Психиатр прошёл дальше, чувствуя на спине тяжёлый, неотрывный взгляд русского. «Пусть смотрит, — подумал он без раздражения, а почти с удовольствием. — Он инстинктивно чувствует угрозу, как старый волк. Но он не знает, откуда и когда придёт удар. А это - самое интересное».
На следующее утро план начал приносить первые плоды. Сначала в ординаторской потерял сознание молодой санитар, помеченный пики на шее. Его нашли бледным, в холодном поту, бормочущим что-то о «движущихся стенах». Через час у двери кабинета Прокейна Грина с истерикой напала на собственную тень медсестра, обычно абсолютно покорная.
Суета в обычно мертвенно-спокойном утреннем коридоре была первым диссонансным аккордом, нарушившим тяжёлую, меланхолическую тишину, в которую погрузился Прокейн Грин. Он сидел в своём кабинете, не прикасаясь к завтраку, и бесцельно водил пальцем по пыльной поверхности рояля, пытаясь уловить в себе отзвук той музыки, что когда-то так легко рождалась под его руками. Теперь внутри звучала лишь одна нота - глухая, назойливая тоска, окрашенная яростными, живыми словами Алисы.
Когда за дверью послышались сдавленные крики, топот ног и металлический звон упавшего подноса, безликий сначала лишь нахмурился, восприняв это как досадное, но рядовое проявление больничного безумия. Однако следующий звук - пронзительный, животный вопль ужаса, знакомый ему до мельчайших обертонов как крик существа, чей разум полностью съежился перед лицом невыразимого, - заставил его подняться. Походка его была по-прежнему властной, но в ней уже не было прежней, стремительной лёгкости хищника; теперь это было движение человека, обременённого тяжёлыми думами.
В узком переходе у его собственной двери он застыл на мгновение, наблюдая картину, которая при всей своей абсурдности была отвратительно знакома и в то же время чуть-чуть неправильна. Младшая медсестра Клара - та самая, тихая, с покорно опущенными глазами, чьё лицо всегда было идеально припудрено, чтобы скрыть метку на скуле, - прижалась спиной к стене. Её глаза, широко распахнутые, были налиты кровью и безумием. Она царапала длинными ногтями по штукатурке, не сводя взгляда с собственной тени, косо падавшей от керосиновой лампы на противоположную стену. Тень эта, вполне обыкновенная, казалось, сводила её с ума.
— Не подходи! Не шевелись! Оно дышит! Видишь, как оно дышит?! — выкрикивала она, брызгая слюной. Её униформа порвалась на плече. Вокруг, на почтительном расстоянии, столпились другие санитары и врач-интерн. Их лица выражали не столько желание помочь, сколько панический страх - не за Клару, а за себя. Их метки, обычно просто бледные знаки, сейчас, казалось, слабо пульсировали, как воспалённые рубцы. Хаос был заразен.
Грин сделал шаг вперёд. В воздухе висел тот самый едва уловимый, сладковато-горький запах, который он знал. Запах страха, смешанный с чем-то иным… чем-то химически чуждым. Он почувствовал это не носом, а всем своим существом, как барометр чувствует падение давления перед бурей.
— Клара, — произнёс он. Голос его был низким, ровным, предназначенным для того, чтобы прорезать панику. Он был голосом хозяина, источника их страданий и единственной защиты от них.
Медсестра дёрнула головой в его сторону. На секунду в её безумных глазах мелькнуло узнавание, почтительное подчинение. Но затем взгляд снова скользнул к тени, и она вскрикнула, закрывая лицо руками.
— Оно внутри! Оно в метке! Оно смотрит на меня оттуда!
Это был ключевой момент. Грин понял. Это было не просто помешательство - воздействие. Кто-то или что-то ударило не по разуму Клары напрямую, а по её связи с ним, по каналу метки пики. Это было похоже на короткое замыкание в идеально отлаженном механизме. И это вызывало в нём не гнев, а леденящую, тошнотворную тревогу. Его контроль был абсолютен, но хрупок, как паутина; он держался на страхе и на тайне. А сейчас кто-то осмелился потянуть за ниточку.
Монстр подошёл ближе, игнорируя осторожные жесты интерна. Ему нужно было не просто успокоить её. Ему нужно было восстановить связь, вновь утвердить себя как единственный полюс в её хаотичном мире. Он протянул руку - не чтобы ударить или схватить, а медленно, позволяя ей увидеть каждый миллиметр движения. Его собственная ладонь была чиста, без меток.
— Посмотрите на меня, Клара, — сказал доктор Грин, и в голос его вкралась та самая металлическая, гипнотизирующая нотка, которой он подчинял волю. — Тень - это просто отсутствие света. Это ничего. А метка - это я. И я здесь. Я не позволяю ничего «смотреть» на тебя, кроме себя.
Женщина разжала пальцы, взглянула на него сквозь щели. Дыхание её было прерывистым, как у загнанного зверя.
— Доктор… Прокейн.. Грин? — прошептала она, будто пробиваясь сквозь толщу кошмара.
— Да. Я здесь. Ты чувствуешь? — Он не прикасался к ней, но его воля, концентрированная и тяжёлая, давила на её сознание, пытаясь выдавить оттуда чужеродный ужас. Он чувствовал её метку - тусклую, дрожащую точку в своём внутреннем, ментальном ландшафте власти. Она была испорчена, зашумлена чем-то посторонним, какой-то нервной, ядовитой вибрацией.
Она кивнула, судорожно сглотнув. Слёзы оставили грязные дорожки на её напудренной щеке, обнажив бледный знак пики.
— Мне… так страшно… — выдохнула она, и в этом уже не было истерики, а была детская, беспомощная жалоба.
И в этот момент, глядя в её полные слёз, ничего не понимающие глаза, Прокейна Грина пронзило острое, почти физическое ощущение дежавю. Не так ли смотрела на него Алиса? Не так же ли он сам теперь чувствовал себя - загнанным в угол чудовищем, перед которым маячила тень непонимания, чужеродная тень в его собственном, казалось бы, незыблемом мире? Эта параллель была настолько ясна и горька, что на мгновение его железная концентрация дрогнула.
Метка Клары на его внутреннем радаре дёрнулась, и она снова забилась, почувствовав ослабление хватки.
— Оно возвращается!
Грин стиснул зубы. Нет. Он не мог позволить себе слабость. Не здесь, не сейчас. Он собрал волю в кулак, отбросив мешающие мысли об Алисе, о своей тоске. Он был снова доктором Прокейном Грином, неврологом-чудовищем, хозяином Вейверли-Хиллз. Его взгляд стал твёрдым, как алмаз.
— Замолчи, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приговор. — Спи.
И он не просто приказал. Он надавил. Не через гипноз, а через саму метку, через ту самую связь, что делала её его марионеткой. Он не успокаивал её страх - он насильственно, грубо выключил его, подавив активность определённых участков её мозга, как закручивал кран на трубе. Глаза медсестры Клары закатились, её тело обмякло и сползло по стене на пол. Она погрузилась в глубокий, бесчувственный сон - не исцеление, а временное отключение. В наступившей тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание безликого. Он отдал приказ унести женщину в палату. Санитары бросились выполнять его, стараясь не смотреть в глаза. Или скорее в отсутствие их.
Зелёный демон остался один в пустом коридоре, глядя на то место на стене, где секунду назад билась в истерике его рабыня. На его ладони, там, где должен был быть след, он ощущал призрачное жжение. Этот инцидент был мелочью. Но он был симптомом. Симптомом того, что его власть, основанная на страхе и тайне, больше не была монолитом. В неё вкралась трещина. И кто-то умело, расчётливо вливал в эту трещину яд. Грин медленно поднял голову. Его взгляд, холодный и подозрительный, скользнул по стенам, по решётке вентиляции, из которой чуть тянуло тёплым воздухом. Он что-то учуял. Не просто яд. Ум, соперничающий с его собственным. И это было опаснее любой открытой атаки. Это означало, что в его королевстве тьмы завелась крыса, которая решила играть в кошки-мышки с самим котом.
И самое странное было то, что в глубине души, под слоем гнева и опасений, он почти… приветствовал это. Ибо это отвлекало его от другой, более мучительной боли - боли, которая не имела вкуса яда и запаха страха, но которая жгла изнутри тихим, невыносимым пламенем человеческого страдания, свидетелем которого он невольно стал.
В госпитале, и без того пропитанном страхом, поползли тревожные шёпоты. «Пики» будто бы колебалась, её влияние давало сбой. Это вызывало у помеченных не облегчение, а животный ужас - они чувствовали, что их привычный, хоть и ужасный, порядок рушится, и на смену ему может прийти что-то ещё более непонятное и страшное.
Грин, разбуженный этой суматохой, появился в коридорах с лицом, на котором гнев боролся с глубокой усталостью. Руже, наблюдая за ним из-за полуоткрытой двери своего кабинета, отметил с удовлетворением: монстр был раздражён, отвлечён. Он вынужден был тратить силы на то, чтобы успокоить своих марионеток, вновь утвердить контроль. Его внимание было оттянуто от Беловой из 502, от глобальных размышлений - на мелкие, досадные неполадки в механизме его власти.
Эдвиж же, напротив, провёл утро в образе образцового сотрудника. Он даже предложил Прокейну свою помощь в «успокоении перевозбуждённых пациентов», от чего тот, конечно, сухо отказался. Эта игра в добропорядочность доставляла Руже особое, изысканное наслаждение. Он был художником, пишущим картину, все персонажи которой - даже сам главный злодей - ещё не подозревали, что уже стали частью его композиции.
Вернувшись к себе, мужчина запер дверь. На столе лежали его записи. Рядом с пунктом «Фаза I: Дезориентация монстра» он поставил аккуратный галочкой. Всё шло по плану. Теперь нужно было выждать день-два, позволить семенам хаоса прорасти, а Грину - погрязнуть в рутине восстановления порядка. А затем наступит черёд Фазы II. Черёд изоляции Алисы.
Психиатр Руже подошёл к окну, глядя на серое, низкое небо. До Рождества оставалось девятнадцать дней. В его красных, лишённых тепла глазах отразилось это декабрьское безразличие, но внутри пылал ровный, уверенный огонь предвкушения. Он не просто мстил. Он творил. И самое прекрасное в его творении было то, что жертвы, вовлечённая каждая своими страстями - любовью, тоской, жаждой понимания, - сами, не ведая того, прокладывали путь к тому финалу, который он для них уготовил.
Пока Прокейн Грин метался между подавлением мелких, но изнурительных вспышек паники среди своих «марионеток» и тяжким грузом собственных, незнакомых ему доселе переживаний, время для Эдвижа Руже текло иным, размеренным и плодотворным руслом. Инцидент с медсестрой он наблюдал из укрытия, и картина эта доставила ему тонкое, почти эстетическое наслаждение. Видеть, как некогда незыблемый монстр вынужден судорожно латать дыры в своём авторитете, тратить силы на успокоение истеричной прислуги, было зрелищем, ради которого стоило потрудиться.
Фаза I сработала безупречно. Хаос был точечным, управляемым и, что самое главное, заставлял безликого демона реагировать, а не действовать. Он был подобен шахматисту, вынужденному отвечать на разрозненные, но досадные атаки пешками, в то время как противник уже выстраивал на другой стороне доски комбинацию с участием более серьёзных фигур. И главной фигурой была, конечно, Алиса.
Руже приступил к Фазе II: Изоляция объекта с методичностью вивисектора. Он избрал местом действия не свою уютную, пропитанную лавандой берлогу, а место, лишённое явных ассоциаций, - старую, заброшенную ординаторскую на втором этаже западного крыла. Комната давно не использовалась, в ней пахло пылью, лекарствами и сыростью. Идеальный фон для кризиса. За день до запланированного действия француз прокрался туда и, спрятавшись за ржавой хирургической тележкой, впрыснул в вентиляцию концентрированный аэрозоль с токсином. Доза была рассчитана так, чтобы вызвать не просто галлюцинации, а мощный, шоковый приступ «ультра-реального» восприятия.
Следующим шагом была приманка. Он изучил распорядок самой Алисы. Утром, после завтрака, её иногда на полчаса выводили на прогулку - то есть позволяли ей сидеть на холодной скамье в застеклённом, полуразрушенном зимнем саду, выходившем окнами как раз на то самое западное крыло. Обычно её сопровождала сестра Бетси, но Руже знал, что сегодня у старшей медсестры был выходной, а заменяющая её особа была не в меру болтлива и легко отвлекаема.
Утром назначенного дня он сам явился в столовую, где Алиса в одиночестве ковыряла ложкой овсянку. Он подошёл к ней с лёгкой, небрежной улыбкой, ничем не выдавая напряжения.
– Мадемуазель Белова, доброе утро. Вы выглядите… утомлённой. Опять плохо спали? – спросил он мягко, с участием, которое граничило с профессиональной слащавостью.
Алиса лишь кивнула, не глядя на него. Она и правда была бледна и напряжена; воспоминания и кошмары, казалось, не отпускали её ни на секунду.
– Мне жаль это слышать, – вздохнул Руже. – Знаете, я случайно нашёл кое-что на старых полках в архиве. Кажется, это старые детские журналы. С раскрасками. Там были… кролики. Думал, вам может быть интересно. Они в старой ординаторской на втором этаже, я оставил их там, на столе. Если хотите взглянуть - скажите своей сопровождающей. Думаю, она не будет против небольшого отклонения от маршрута.
Он видел, как в её глазах при слове «кролики» мелькнула искорка - не радости, а той самой мучительной, смутной тоски, которую он рассчитывал разжечь. Мужчина не стал настаивать, лишь кивнул и отошёл, делая вид, что поглощён своими мыслями. Семя было брошено.
Расчёт оправдался. Час спустя, когда заменяющая Бетси болтливая сиделка повела Алису в зимний сад, та, после недолгого молчания, робко спросила про журналы.
Сиделка в ужасе отпрянула.
– Господи! Что с ней? Приступ? Эпилепсия?
Именно в этот момент, будто случайно проходя мимо по коридору, появился Руже. Его лицо выражало спокойную озабоченность.
– Что случилось? – спросил он, заглядывая в комнату. Увидев Алису, он нахмурился. – О, ясно. Очередной кризис. У неё бывают такие состояния. Я помогу. Вы идите, позовите кого-нибудь… нет, лучше принесите воды и нашатырь из моей аптечки, вон там, в конце коридора. Быстрее!
Его тон был настолько властным и уверенным, что испуганная женщина бросилась выполнять приказ без вопросов. Как только её шаги затихли, Эдвиж закрыл дверь ординаторской. Теперь они были одни. Он не спеша подошёл к содрогающейся фигурке Алисы. Он не трогал её. Он наблюдал. Её дыхание было прерывистым, губы шептали что-то бессвязное:
«…стены… двигаются… тени жгут… мама… Ася… не надо…»
«Прекрасно, – подумал Руже, чувствуя прилив холодного восторга. – Полное погружение. Границы эго растворились. Теперь она наиболее восприимчива».
Он опустился на корточки рядом с ней, но не слишком близко.
– Алиса, – произнёс француз голосом, лишённым обычной иронии, низким, почти бархатным. – Алиса, ты не одна. Я здесь. Я знаю, что ты видишь. Это не безумие. Это иной слой реальности. Ты его чувствуешь, потому что ты особенная. Дыши. Постарайся дышать со мной.
– Хватит..
Она не отреагировала на слова, но его голос, ровный и настойчивый, казалось, стал для неё точкой опоры в бушующем хаосе. Её раскачивание немного замедлилось.
– Ты в безопасности здесь, – продолжал он, всё тем же гипнотическим тоном. – Мерзавец Грин не сможет добраться до тебя. Его метка здесь… другая. Тусклая. Видишь? Это место вне его контроля. Это твоё пространство.
Он осторожно, очень медленно протянул руку и положил её на холодный пол между ними, ладонью вверх - жест открытости, а не захвата.
– Ты можешь вернуться. Когда будешь готова. Я помогу тебе понять это. Понять твой дар. Не подавлять его, как он, а понять.
В этот момент дверь распахнулась, и запыхавшаяся сиделка вбежала с склянками. Руже быстро поднялся, приняв вид сосредоточенного врача.
– Давайте нашатырь. Осторожно.
Резкий запах заставил Алису вздрогнуть и слабо закашляться. Стеклянный блеск в её глазах начал рассеиваться, уступая место растерянности и животному страху. Она огляделась, увидела Эдвижа Руже, сиделку, пыльную комнату… и разрыдалась - тихо, безнадёжно. Но психиатр тут же помог ей подняться. Она была вялой, как тряпичная кукла.
– Всё хорошо, кризис прошёл, – сказал он сиделке, но смотрел на Алису. – Я провожу её в её палату, но мне нужно побеседовать с ней, чтобы оценить состояние. Вы свободны. И, пожалуйста, никому не говорите об этом инциденте. Чтобы не сеять лишнюю панику. Особенно доктору Прокейну Грину - он сейчас и так перегружен.
Последние слова были сказаны с лёгким, понимающим сочувствием. Сиделка, благодарная, что с неё сняли ответственность, поспешно закивала.
Руже же, бережно поддерживая Алису под руку, повёл её не в её палату №502, а к себе в кабинет. К своему убежищу, где пахло лавандой, где в сейфе за картиной ждали его инструменты и пленники, и где уже была подготовлена уютная кушетка и чашка тёплого, безвредного чая с успокоительными травами. Фаза II была завершена. Объект изолирован, напуган, дезориентирован и доставлен в контролируемую среду. Теперь начнётся самая тонкая часть работы – «Фаза III: Перехват доверия и раскол» И Руже с наслаждением предвкушал, как будет вшивать в её растерзанное сознание нити своей версии правды, одну за другой, с ювелирной точностью истинного мастера психологической хирургии.
Игра была в самом разгаре, и он чувствовал, что держит фигуры твёрдой рукой.
Кабинет доктора Руже поглощал её, как всегда, противоречивыми ощущениями. Лавандовый запах, обычно успокаивающий, сейчас казался ей удушающе густым, сладкой ловушкой. Тёплый свет ламп, мягкие ковры, книжные полки - всё это было частью того же самого театра, на сцене которого несколько недель назад разыгрался короткий, но отпечатавшийся в памяти огненной печатью кошмар. Тогда его руки, холодные и цепкие, его дыхание, с запахом дорогого вина и чего-то химически-металлического, его шёпот, полный не любви, а какого-то жадного, хищного любопытства к её телу и к тому, что скрывается под кожей… Она вырвалась тогда, оставив на его лице царапину и в своей душе - новый, особый вид страха. Страха не перед монстром, каким был Грин, а перед извращённым, непредсказуемым человеком.
И вот она снова здесь. Из-за глупых, жалких раскрасок. Из-за мимолётного образа кролика, который потянул её, как верёвка. Теперь Алиса сидела, закутавшись в плед, который он ей почтительно предложил, и чувствовала, как дрожь пробивается сквозь оцепенение. Чай в чашке перед ней остывал, не тронутый.
Эдвиж Руже сидел напротив, в глубоком кресле, приняв позу полнейшей открытости и безобидности. Его странная внешность сейчас, в мягком свете, казалась не столько пугающей, сколько печальной, почти трогательной. Француз первым нарушил тягостное молчание.
— Вам не нужно бояться, Алиса, — начал он, и голос его звучал тихо, с оттенком искреннего раскаяния. — То, что произошло тогда… это была непростительная ошибка. Вспышка слабости. Отчаяния, если хотите. Я увидел в вас не пациента, а… отражение собственного одиночества. И повёл себя как варвар. Я не прошу прощения, ибо знаю, что такие вещи не прощают. Я лишь прошу… возможности исправиться. Помочь вам, как должен был помогать с самого начала - как врач.
Алиса не ответила. Она смотрела не на него, а на свои руки, вцепившиеся в края пледа. «Врач», — мысленно повторила она. Слово это в его устах звучало как насмешка.
— Сегодняшний приступ, — продолжил он осторожно, — он был иным, не правда ли? Не как галлюцинации, которые наводит наш обожаемый владыка. Те - грубы, они пугают. А сегодня… вы видели не просто страшилищ. Вы видели связь вещей. Ткань. Вы чувствовали, как стены дышат? Как тени имеют плотность и вкус?
Алиса вздрогнула. Как он мог знать? Она никому об этом не говорила. Никогда. Только в бреду могла проронить что-то.
— ..многоножки
Руже медленно кивнул, и в его движении была торжественность учёного, делающего открытие.
— Да. От яда сколопендры. Но почему у всех он вызывает бред и смерть, а у вас - это? Это не отравление, мадемуазель. Это восприятие. У вас уникальная нейрохимия. Иммунитет к яду - это лишь побочный симптом. Главное - это способность, которую яд… раскрывает. Как ключ отпирает дверь. Вы - проводник в иной слой реальности. Грин называет это галлюцинациями, потому что боится. Боится того, что вы можете увидеть.
Психиатр сделал паузу, давая словам просочиться в её сознание, всё ещё хрупкое и потрясённое.
— Он боится, потому что в том слое, который вы называете «ультра-реальностью», можно увидеть истинную природу вещей. В том числе… истинную природу его метки пики. Её корень. Её слабое место.
Алиса подняла на него глаза. В них боролись страх и проблеск чего-то иного - жгучего, неутолённого любопытства.
— Зачем вам это? — спросила она тускло. — Чтобы убить его?
Руже улыбнулся - улыбкой не злорадной, а грустной, умудрённой.
— Чтобы освободиться. Все мы здесь - его пленники. И вы - больше всех. Он не просто держит вас. Он… выращивает. Вы - его самый ценный эксперимент. Разве вы не чувствуете? Его внезапный интерес, его «философские» беседы… Это не раскаяние. Это изучение материала. Он хочет понять механизм вашей уникальности, чтобы использовать её. Усилить свою власть. Сделать вас идеальным инструментом, который будет чувствовать всех и вся через эту ультра-реальность. А когда вы выполните свою функцию… — Руже развёл руками, и в этом жесте была немая, но красноречивая угроза.
Ложь была сплетена с правдой так искусно, что мозг, измученный страхом и непониманием, цеплялся за неё как за соломинку. Да, Грин изучал её. Да, он говорил странные, пугающие вещи. А что, если…
— А вы… что вы хотите? — спросила Алиса, и в голосе её прозвучала усталая покорность. — Вы же тоже… пленённый.
Руже наклонился вперёд, и его красные глаза загорелись внутренним светом.
— Я хочу знаний. Я хочу понять. Не чтобы властвовать, как он. А чтобы… освободить. Себя. Нас. Возможно, всех. Представьте: вы сможете не просто страдать от этих видений, а контролировать их. Входить в этот слой по своей воле. И там… искать выход. Искать слабину в его броне. Это будет наша с вами работа, дорогая Алиса. Не как палача и жертвы. А как… коллег. Исследователей. Я буду вашим проводником в мире медицины и нейрофизиологии. Вы - моим проводником в мире, который открылся только вам.
Мужчина говорил красиво. Слишком красиво. И где-то в глубине, под слоем страха и замешательства, в Алисе шевельнулся крошечный, но цепкий червь сомнения. Этот человек уже один раз показал своё истинное лицо - лицо насильника, видящего в ней объект. Могло ли оно так радикально измениться?
— А тогда… — девчонка с трудом вынудила себя сказать, глядя в сторону. — Тогда… это тоже было частью «изучения»?
Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Руже не смутился. На его лице отразилась подлинная, казалось бы, боль.
— Нет. Тогда… это был крик души, извращённый и уродливый. Я увидел в вас не партнёра, а… возможность почувствовать что-то человеческое через самое примитивное обладание. Я был слеп. Сейчас я вижу в вас нечто большее. Ум. Дух. Уникальный дар. И это куда ценнее, чем… мимолётная плоть. Я предлагаю вам союз разумов, ягодка. Не тел. И я докажу это каждым своим действием.
Эдвиж Руже откинулся в кресло, давая ей пространство.
— Вам не нужно решать сейчас. Отдохните. Побудьте здесь, в безопасности. Здесь нет его всевидящего ока. Подумайте. И если вы решитесь… мы начнём с малого. Я научу вас методам дыхания и концентрации, которые помогут смягчать приступы, брать их под контроль. А потом… посмотрим, куда приведёт нас ваш дар.
Алиса молчала. Усталость наваливалась на неё тяжёлым, свинцовым покрывалом. Его слова текли вокруг, создавая причудливую, заманчивую картину: она не беспомощная жертва, а обладательница дара; Грин не раскаивающийся монстр, а коварный тюремщик; а этот странный, пугающий человек с красными глазами - её единственный союзник и шанс на понимание. Это была ложь. Она чувствовала это кожей, тем самым остатком инстинкта, что сохранился после амнезии. Но это была такая сладкая, такая спасительная ложь, что отказаться от неё в её положении было всё равно, что утопающему отказаться от протянутой ветки, даже если на том берегу, куда она ведёт, маячит не спасение, а иная пропасть.
Лавандовый запах, который он так тщательно культивировал, сейчас вызывал у девочки не успокоение, а тошноту. Он был таким же притворным, как и его мягкий, кающийся тон. Тёплый свет лампы не согревал, а лишь отбрасывал чёткие, преувеличенные тени от его острых ушей, делая его похожим на гротескную куклу из кошмара. Его слова текли, обволакивая, как густой сироп: об одиночестве, об ошибке, о даре, о Грине-тюремщике и о нём, благородном Руже, как о единственном возможном союзнике и проводнике. Они падали в её сознание, искалеченное страхом, усталостью и тоской по простым, ясным вещам вроде кролика и раскрасок. И на секунду, короткую, предательскую секунду, эта картина показалась заманчивой. Быть не жертвой, а особенным существом. Иметь цель. Понять.
Но затем её взгляд упал на его руки. Длинные, бледные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Те самые руки, что сжимали её тогда с такой силой, что остались синяки. Она вспомнила не абстрактное «насилие», а конкретные, отвратительные детали: холодный паркет под босыми ногами, царапающий её спину; запах его дыхания, смешанный с лавандой, от которого теперь её воротило; тот животный, лишённый всякой человечности блеск в его красных глазах, когда он смотрел на неё не как на человека, а как на диковинный, желанный объект для владения и вскрытия. И этот блеск - он был там и сейчас. Спрятанный под слоем бархатной учтивости, но тот же самый. Он смотрел на её дар, на её «уникальность» с тем же самым голодом, с каким смотрел на её тело. Эдвиж просто сменил тактику, потому что грубая сила не сработала. Его речь подошла к концу, и он ждал. Ждал её кивка, её сломленного, благодарного взгляда.
Алиса медленно подняла глаза. Дрожь в её теле не утихла, но теперь она шла не только от страха. Откуда-то из самых глубин, из того самого тёмного места, куда она загнала память о материнских побоях и одиночестве, поднялась новая, незнакомая сила. Сила не бунта, а неприятия. Простого, чистого, категорического неприятия. Кажется, что само прошлое откликалось в настоящем, ради будущего.
— Нет, — сказала Белова тихо, но так, что слово прозвучало в тишине кабинета как удар хлыста.
Руже слегка наклонил голову, будто не расслышал.
— Pardonnez-moi ?
— Я сказала, нет, - повторила Алиса, и голос её окреп. Она разжала пальцы, вцепившиеся в плед, и положила ладони на колени, стараясь, чтобы они не дрожали. — Вы не врач. И вы не хотите мне помочь.
На его лице промелькнула тень раздражения, быстро сглаженная привычной маской понимания.
— Крошка, я понимаю ваш гнев, ваше недоверие. Но это иррационально. Мы говорим о вашем спасении, о вашем даре…
— Мой «дар» вам нужен, — перебила она его, и в её глазах, впервые за долгое время, загорелся не страх, а холодная, ясная ненависть. Такая же простая и прямая, как удар. — Как и моё тело было вам нужно тогда. Это одно и то же. Вы просто поняли, что так не получится. Теперь вы пытаетесь по-другому. Словами. Ложью.
Психиатр настроился возразить, мягко, по-отечески: «Вы не понимаете сложности ситуации…»
— Я знаю, — отрезала она. Её сердце колотилось, стуча в висках, но разум работал с пугающей чёткостью. — Я знаю, что вы так же боитесь Грина, как и все. И хотите использовать меня против него. А что будет со мной потом, когда я перестану быть вам нужна? Вы ведь уже показали, что для вас я такое.
Алиса встала. Ноги её подкашивались, но она уперлась в пол, чувствуя холод паркета сквозь тонкую ткань больничных штанов.
— То, что вы сделали… это непростительно. Не бывает «ошибок» и «вспышек слабости» в таком. Это выбор. Вы выбрали причинить боль, чтобы получить то, что хотите. И сейчас вы делаете то же самое. Просто другими инструментами. Вы мне не союзник. Вы - враг. Просто другой, чем Прокейн Грин. Но враг.
Эдвиж Руже медленно поднялся. Его маска доброжелательности сползла, как плохой грим. На лице осталась лишь холодная, отстранённая вежливость, за которой клокотала ярость. Его планы, так тщательно выстроенные, разбивались о простую, детскую, но абсолютно нерушимую моральную ясность этой девочки.
— Вы совершаете ошибку, мадемуазель, — произнёс он ледяным тоном. — Без моего покровительства вы останетесь здесь игрушкой в его когтях. Он сломает вас, исследует и выбросит, как использованный инструмент.
— Возможно, — сказала Алиса, уже поворачиваясь к двери. В её спине было напряжённое ожидание удара, окрика, но она не обернулась. — Но, по крайней мере, с ним я знаю, чего ожидать. Он - монстр, который не притворяется человеком. А вы… вы хуже. Вы притворяетесь.
Девочка взялась за ручку. Дверь не была заперта. Он, видимо, был так уверен в успехе, что не предусмотрел такого исхода.
— Уходите - и последствия будут полностью на вас, — прозвучал за её спиной его голос, теперь уже без прикрас, острый и ядовитый как лезвие скальпеля. — Вы нуждаетесь в лечении, в контроле. И вы его получите. Только уже не в такой… комфортной обстановке.
Алиса вышла в коридор, не оглядываясь. Сердце её бешено колотилось, а в горле стоял ком. Она только что сделала, возможно, самое опасное в своей жизни. Она открыто объявила войну человеку, который был хитер, изобретателен и абсолютно беспринципен. Она лишила себя его «помощи», его ложного убежища. Но вместе с тем, идя по холодному, пустому коридору обратно к своей палате, к своему тюремщику-монстру, она чувствовала нечто новое. Не надежду. Не смелость. А достоинство. Осколок того самого человеческого достоинства, которое он, доктор Руже, пытался у неё отнять сначала физически, а затем - психологически. Она назвала зло злом. Отказалась торговаться со своей совестью, даже ценой мнимого спасения.
Алиса не знала, что будет завтра. Она знала, что её психиатр не простит этого унижения, этого провала. Его месть будет изощрённой и жестокой. Но сейчас, в этот миг, она была не игрушкой, не пациенткой, не объектом чьих-то экспериментов. Она была Алисой Беловой, которая сказала «нет». И в этом «нет» было больше силы и подлинной человечности, чем во всех мудрёных речах Грина о боли и любви, и во всех сладких посылах Руже о даре и свободе. Эта сила была хрупкой, как первый лёд, и, возможно, она не спасёт её жизнь. Но она спасла в ней что-то гораздо более важное - остаток самоуважения. И теперь, даже боясь, она шла, неся это крошечное, горящее упорство внутри, как единственное своё оружие и своё знамя в этой бесконечной войне за свою душу.