Глава 26: Аддикция
Руже водил карандашом по бланку, рисуя в графе «диагноз» причудливые, злые завитушки. Перед ним, сгорбившись в кресле, всхлипывал старик - бесконечный, монотонный плач о потерянной жене, о детях, что не навещают, о теле, которое предаёт. Каждая слеза была липкой, неинтересной, банальной. Эдвиж чувствовал, как его собственные нервы натягиваются, как струны, готовые лопнуть от этой мелодии человеческого страдания.
Работа не приносила радости. Она приносила деньги. А деньги... что с ними делать? У него была прекрасная квартира, но пустая, дорогие костюмы, которые никто не ценил, редкие книги, но и их не с кем обсудить было. Он мог купить что угодно, кроме единственного, чего жаждал. Деньги были бесполезной валютой в той игре, в которую он действительно хотел играть. Его мысли, как предатели, снова и снова уползали к ней. К Алисе. После их последней встречи, после того как она вырвалась, шлепнув его... всё стало иначе. Раньше это было чистое, почти эстетское желание - обладать, изучить, разобрать на части прекрасную, хрупкую диковинку. Теперь же в нём горело что-то грязное и личное. Обида. Жажда мести за отвержение. И, что было хуже всего, одержимость, превратившаяся в навязчивую идею. Он представлял её не только на своём столе, но и в каждой тени коридора, в шёпоте вентиляции, в ритме своего собственного сердца. Он желал её каждый момент, каждый час, каждую минуту. Это стало физиологической потребностью, хуже голода.
— Доктор... доктор, вы меня слышите? — прохрипел старик, вытирая глаза.
Руже вздрогнул. Его взгляд, остекленевший и далёкий, резко сфокусировался на пациенте. В глазах француза мелькнула не просто скука, а беспощадная, ледяная ярость от того, что его отвлекли от единственно важной мысли.
— Слышу, — прошипел он, и его голос звучал как скрежет стали по стеклу. — Я слышу, как вы тратите моё время. Сеанс окончен.
Он резко поднялся, не глядя на ошарашенного старика. Ему нужно было найти её. Не для сеанса. Для разговора. Для того, чтобы посмотреть в её глаза и понять, как теперь, после всего, заполучить эту непокорную, драгоценную игрушку обратно. И если не заполучить... то сломать. Чтобы больше никто, особенно не он, зелёный узурпатор, не мог до неё дотронуться.
Руже утонул в водовороте собственных, порочных фантазий с головой. Вязкие, сладострастные образы затягивали его, как трясина: бледная кожа под его пальцами, испуганный взгляд, полный слёз, хруст хрупких костей в объятиях, который он так жаждал услышать... Он практически физически ощущал её запах - смесь больничного мыла, детского пота и чистого, незащищённого страха. Рыдания старика доносились до него сквозь этот туман, как назойливый, бессмысленный шум. Жалкие звуки. Человеческая слабость в её самой неприглядной, скучной форме.
— Доктор... вы... вы должны понять, — хрипел старик, хватая Руже за рукав дрожащими пальцами. — Он... он был настоящий! Не сон! Зелёный... и холодный, как могила! Он тронул меня... вот тут! Оставил знак! Метку! Пику!
Старик с силой дёрнул свою больничную рубашку, пытаясь показать спину, его глаза были полы безумием и неподдельным ужасом. Руже медленно, как будто сквозь толщу воды, повернул к нему голову. Его взгляд, затуманенный похотью и одержимостью, скользнул по морщинистой коже старика, не видя ничего. «Метка Пики». Эти слова означали лишь одно - Грин. Грин снова бродил по ночам, ставил свои печати, кормился. Мысль о сопернике на мгновение пронзила его бред, заставив зубы стиснуться. Но даже эта ярость не могла вытеснить образ Алисы. Наоборот, она лишь подлила масла в огонь. Если Грин метит стариков, значит, у него есть время и силы. Значит, он всё ещё силён. Значит, борьба за девочку будет сложной. Это требовало более изощрённого, более жестокого плана.
— Да-да, метка, — пробормотал Руже, отстраняя руку старика с таким отвращением, будто отряхивался от насекомого. Его голос был пустым, механическим. — Классическая паранойя на фоне страха смерти. Примите успокоительное. В следующий раз... не тратьте моё время на сказки.
Он не видел ужаса в глазах старика. Не слышал искреннего отчаяния в его голосе. Он видел лишь помеху. Фоновый шум к симфонии его собственного, развращённого безумия. Повернувшись на каблуках, он вышел из кабинета, оставив пациента одного с его кошмаром, который был куда реальнее, чем мог представить даже сам безумец. А в голове у Руже уже созревал новый, грязный сценарий. Сценарий, в котором Алиса наконец-то станет его - не как пациентка, а как трофей, как доказательство его превосходства над Грином, над всем этим проклятым местом.
Коридор встретил Руже ледяным безмолвием, лишь усиливающим гул в его ушах. Шаги отдавались эхом по пустым стенам, но в его голове звучали другие звуки - придуманные: её сдавленный крик, шёпот его имени, смешанный со страхом, звон разрываемой ткани. Он прошёл мимо поста медсестёр, не отвечая на кивки, его лицо было маской холодной, отстранённой ярости. Он зашёл в тупиковый коридор, ведущий к служебному лифту, и прислонился лбом к холодной бетонной стене. Дыхание его было неровным. Образ старика с меткой пики всплыл перед глазами, как ядовитый пузырь. Грин. Всегда Грин. Он вонзал свои щупальца во всё, что Руже считал своим. Он отравил госпиталь своим контролем, а теперь метил людей, как скот. И Алиса... Алиса была самым ценным трофеем в этой игре. Руже чувствовал, как Грин наблюдает за ней, как изучает. Это был вызов. Негласная дуэль. Эдвиж Руже выпрямился. В его глазах, обычно таких театральных и экспрессивных, теперь горел холодный, расчётливый огонь. Обида и похоть кристаллизовались во что-то более опасное - в стратегию. Он представил себе не просто насилие. Он представил ритуал. Нужно было не просто взять, а забрать у Грина. Унизить его через неё. Сделать так, чтобы её страх и боль стали оружием против того, кто считал себя хозяином.
Мысль заставила его губы растянуться в узкую, безрадостную улыбку. Ему понадобятся инструменты. Не только медицинские. Ему понадобится знание. Слабые места Грина. Его распорядок. И, что важнее всего, слабые места самой Алисы. Не только физические, но и душевные. Те страхи, о которых она молчала даже в своих блокнотах.
Он повернулся и пошёл обратно, но не к своему кабинету. Его шаги теперь были твёрдыми и целеустремлёнными. Он направлялся в архив. В ту самую пыльную комнату с историями болезней, где хранились не только диагнозы, но и ключи к душам пациентов. Ключи, которые можно было превратить в отмычки для самого прочного замка - воли.
Работа со стариком была пустой тратой времени. А вот изучение её истории, всех записей, всех наблюдений других врачей... Это уже было делом. Первым шагом к охоте. Француз чувствовал, как азарт, острый и тёмный, сменяет беспомощную ярость. Грин мог ставить свои метки на ком угодно. Но Эдвиж Руже намеревался выжечь свою печать прямо в душе Алисы. И сделать это так, чтобы от этого шрама не смог излечить даже всемогущий доктор Прокейн Грин.
Первый этаж встретил Руже гробовой сыростью и тишиной, нарушаемой лишь скрипом его собственных шагов. Тайная архивная комната, известная как «Комната Потоцкого», по имени забытого архивариуса, сгинувшего в тоннелях, была ледяным склепом для бумаг. Руже ворвался туда, как ураган. Его движения были резкими, нетерпеливыми. Он швырял папки, роясь в столах, выдёргивал ящики, сметал со стеллажей пыльные фолианты. Бумаги взвились в воздух белой метелью, оседая на его плечи и волосы.
Он искал ключ. Не металлический, а информационный. Досье Алисы. Особые отметки Грина. Любую запись, которая раскрыла бы её слабость или его интерес к ней. Ничего. Комната, известная лишь ему и, возможно, давно умершему Филиппу, оказалась пустышкой. Лишь стандартные истории болезней, скучные отчёты времён Эдварда Вейверли, сухие списки симптомов пациентов, которых давно нет в живых. Ни намёка на тайну, на магию, на суть происходящего сейчас. Скукота, от которой сводило челюсти. Это была мёртвая буква, в то время как он жаждал живого, пульсирующего нерва.
***
Тем временем, в том самом месте под лестницей у башни, куда когда-то провалилась Алиса, царила иная атмосфера. Это было не хранилище документов, а свалка души. Сюда Грин сбрасывал не бумаги, а ощущения. Старые, выцветшие афиши цирковых представлений времён юности с братом. Эскизы музыкальных произведений, испещрённые гневными пометками. Засушенные розы сорта Белла Линда Брик, ставшие хрупкими, как пепел. Обрывки зеркал, в которых, казалось, застыли отражения чужих страхов. Это был не архив, а хаотичный психоаналитический отчёт самого монстра, его невысказанные страхи, забытые надежды и искажённые мечты.
Именно здесь была сейчас Алиса. Не роясь в беспорядке, а затихшая, сидя среди этого хлама. Она не искала конкретики. Она впитывала атмосферу. Её пальцы осторожно касались шершавой бумаги афиши, её взгляд скользил по нервным линиям на нотных листах. Она выполняла ту же функцию, что и Эдвиж - искала знание, чтобы бороться с хаосом. Но её метод был обратным. Руже хотел найти слабость, чтобы усилить хаос для другого и обрести контроль. Алиса искала понимание, чтобы найти опору внутри хаоса и выстоять. Она чувствовала, как холодное, щемящее одиночество, исходящее от этих вещей, резонирует с её собственным. Как ярость в каракулях на нотах отзывается эхом её безмолвного гнева. Здесь, в этом неофициальном мавзолее чувств Грина, она не находила планов. Она находила отражение. И в этом отражении начинала смутно понимать правила игры, в которую они были вовлечены оба. Её борьба начиналась не с атаки, а с расшифровки. И её самым ценным трофеем пока что было не досье, а тихое, жуткое знание: её тюремщик тоже когда-то был кем-то иным, и его монстрозность - не данность, а путь, полный боли и потерь. А на таких путях, как знала она по себе, всегда есть развилки.
Руже стоял посреди бумажного апокалипсиса, его безупречный костюм покрыт серой пылью веков. Внезапная, леденящая мысль пронзила его ярость: а что, если всё это - бутафория? Что если настоящий архив, ключи к душам и тайнам, Грин никогда не доверял бумаге? Он доверял чему-то другому. Стенам. Теням. Своим питомцам.
Алый взгляд, острый и параноидальный, упал на вентиляционную решётку в углу комнаты. Эти твари были не просто насекомыми. Они были сетевыми кабелями в нервной системе госпиталя. Они видели. Они помнили. Но заполучить одну из них... после инцидента с контрабандистами.. они будут настороже. Или... хозяин будет. Нужен был другой подход. Более тонкий. Не кража, а подслушивание. Француз покинул опустошённый архив, его ум теперь работал с холодной, хирургической точностью. Он направился не в кабинет, а в подсобку медсестёр. Там, среди банок с ватой и бинтами, он нашёл то, что искал - старый, аналоговый стетоскоп. Не для прослушивания сердец. Для прослушивания стен.
***
Алиса сидела, прижавшись спиной к холодному камню фундамента. Она держала в руках пожелтевший цирковой билет. На нём детской рукой было выведено: «За кулисы — для Смайла и Грина». Она чувствовала, как по этому клочку бумаги пульсирует призрачная энергия - смесь предвкушения, братской близости и уже заложенного в ней семени будущего раздора. Девочка не искала компромат. Она собирала пазл. Каждый предмет был кусочком внутреннего ландшафта Грина. Его страх перед огнём, где обгоревший край афиши. Его ностальгия, записка от брата с единственным словом «Прощай». Его голод, зачёркнутые в меню столовой продукты, заменённые на латинские названия костей. Алиса начинала видеть не монстра, а историю. Историю, которая, как и её собственная, была полна предательств, потерь и выбранных или навязанных путей в темноту. Внезапно её взгляд упал на едва заметную трещину в стене, прикрытую обрывком гобелена. За ней угадывалось пустое пространство и... слабый, металлический звон, похожий на удар каблука по железу. Кто-то был в служебном ходе за стеной. Кто-то, кто двигался медленно, с остановками.
Алиса замерла, инстинктивно пригнувшись. Она не знала, что Руже, приложив стетоскоп к стене в соседнем коридоре, затаив дыхание, ловил не звук её шагов, а гул самой больницы - тот самый, что вёл его, как гончую, по следу не информации, а самой её сущности, которая, как он теперь подозревал, была куда теснее переплетена с духом этого места, чем досье в любом архиве.
Руже, прижав раструб стетоскопа к холодной штукатурке, ловил не звуки, а вибрации. Он надеялся уловить специфичный, хитиновый скрежет, шелест множества лапок по металлу воздуховода. Его план был абсурден, рождён отчаянием и манией величия: найти сколопендру, подчинить её и через неё выйти на Грина, найти его слабое место. Любой трезвомыслящий наблюдатель расценил бы это как клинический бред. Но Руже уже перешёл грань, где реальность меряется не логикой, а силой одержимости.
Алиса, покидая своё убежище под лестницей, не взяла с собой ни одного трофея. Её пальцы пустовали, но разум был переполнен. Она интуитивно понимала: самый надёжный архив - её собственная память. Записать можно в блокнот, но блокнот отнимут. Запомнить - можно тайно. Образы, запахи, ощущения от тех вещей - они теперь жили в ней. Их нельзя было вырвать, не вырвав кусок её самой. Это знание делало её чуть сильнее, чуть неуязвимее. Она вырвалась из тесного лабиринта подсобок на открытое пространство главного холла второго этажа. Здесь, под высокими потолками, стояла гигантская, жалкая ёлка - главное украшение предпраздничного Вейверли-Хиллз. Её ветви скудно украшали потускневшие шары и мигающая гирлянда с перегоревшими лампочками. Вокруг, в креслах-каталках и на стульях, сидели старики - постоянные, вечные пациенты. Кто-то дремал, кто-то пустым взглядом смотрел в пространство. Один, опираясь на трость, с дрожащим голосом читал стихи - строки о весне и любви, звучавшие леденящей насмешкой в этом зале ожидания смерти.
Алиса замерла, наблюдая. Она видела такое раньше, в первые свои дни, когда страх был свеж и остёр. Тогда это зрелище вселяло лишь ужас. Теперь оно наполняло её грустью. Грустью от осознания, что это - итог.
Любопытство, сильнее страха, заставило её сделать шаг. Ещё один. Она заглянула внутрь. В кровати, опутанная трубками и проводами, лежала иссохшая, как осенний лист, женщина. Её глаза, огромные в запавших глазницах, блестели в полумраке лихорадочным блеском. Они уставились прямо на Алису. И прежде чем девочка успела отпрянуть, костлявая, невероятно сильная рука вырвалась из-под одеяла и вцепилась ей в запястье. Хватка была ледяной и цепкой, как клещи. Женщина притянула Алису к себе так близко, что девочка почувствовала запах лекарств, тлена и безумия. Голос старухи был хриплым шёпотом, полным странной, интимной уверенности:
— Ты пришла... наконец-то. Чтобы поведать успехи? О смерти монстра? Он уже пал? Или... ты несешь весть о новой?
Алиса узнала её. Ту самую старуху с горящими, безумными глазами, что в её первые дни кричала в коридоре, сотрясая кулаком: «Убей монстра! Убей!» Тогда этот крик врезался в память как часть общего кошмара. И вот она - жива. Высушенная, прикованная к аппаратам, но жива. И её безумие не угасло - оно сконцентрировалось, стало личным, адресным. Женщина смотрела на Алису, и в её взгляде была усталость тысячелетий, но брови гневно сдвинулись. Она ждала ответа. Глашатая. Вестника апокалипсиса. Алиса, молча, покачала головой. «Нет». Нет новостей о смерти монстра. Она не хотела лгать. Не хотела ничего обещать этому призраку из прошлого, чья хватка жгла её кожу ледяным огнём.
— Проклятое любопытство, чтоб его! — выдохнула старуха, и в её голосе прозвучала горечь давнего, личного разочарования. Она знала ответ. Но в глубине её угасающего сознания тлела искра надежды, что эта странная, тихая девочка, видевшая то же, что и она, принесёт наконец облегчение. А та... та была всё той же испуганной мышью. Такая же трясущаяся, беспомощная, как в тот первый день. Эта беспомощность не вызывала жалости. Она вызывала ярость и тоску. Ярость - потому что старуха видела в ней отражение собственной слабости, которая так и не превратилась в силу. Тоску - потому что это означало, что битва не выиграна, что монстр всё ещё правит бал.
Алиса открыла рот. Хотела сказать... что? Что она пытается? Что она ищет способ? Что она не мышонок, а... а что? Слова застряли в горле комом.
Старуха её не слушала. Она отвернулась, её рука разжалась и упала на одеяло, как безжизненная ветка. Её взгляд упёрся в потолок, в мерцающие огоньки аппаратуры.
— Уходи, — прошипела она, и в этом слове не было угрозы, только бесконечная, леденящая усталость от всего. — Уходи, пока сама не стала призраком, который стучится в чужие двери с пустыми руками.
Алиса отступила, её запястье горело. Она вышла из палаты, и дверь тихо закрылась за ней, отсекая тёмный, душный мир старухиных надежд и разочарований. Она стояла в ярко освещённом коридоре, среди звуков стихов и тихого плача, и чувствовала себя опустошённой. Любопытство действительно привело к непредвиденному. Не к опасности, а к тяжёлому, горькому осознанию: она была не героем в чьей-то истории, а всего лишь ещё одним испуганным существом в длинной череде тех, кого сломала эта система. И если даже те, кто кричал и боролся, заканчивали вот так - прикованными к кровати с безумной надеждой в глазах, - то, что ждёт её?
Алиса стояла, прислонившись спиной к холодной стене напротив той зловещей палаты. Звон в ушах от крика старухи смешивался с приглушёнными звуками поэтического вечера. Контраст был невыносимым: здесь - пародия на жизнь, на культуру; там, за дверью -сырой, необработанный итог всего этого: безумие, боль и неутолённая жажда мести, обращённая в пустоту. Она смотрела на свою кисть, где белели следы пальцев старухи. Это были не синяки, а метки другого рода. Не пики Грина, а печать отчаяния, переданная, как эстафета. «Пока сама не стала призраком... с пустыми руками». Слова жгли сильнее прикосновения.
Любопытство приводит к непредвиденным ситуациям. Да. Но что, если это единственный способ? Руже рылся в архивах - и не нашёл ничего. Она заглянула в пасть безумия - и узнала правду. Правду о том, чем заканчиваются все попытки бороться в одиночку, с одним лишь криком в груди.
Белова оттолкнулась от стены. Грусть и опустошение не исчезли, но под ними начинала пробиваться новая, более жёсткая решимость. Она не хотела стать такой старухой. Не хотела через десятилетия ждать, когда кто-то другой принесёт ей весть о падении монстра. Её ноги сами понесли её прочь от ёлки, от стариков, от этого мавзолея живой смерти. Она шла не просто, чтобы убежать. Девчонка шла с целью. Провал под лестницей, разговор со старухой - это были не тупики. Это были координаты. Она начала наносить на карту своего понимания не только планировку госпиталя, но и его экологию страха. Теперь она знала: есть призраки вроде Альберта, есть монстры вроде Грина, есть хищники вроде Руже, есть жертвы вроде ягнят... и есть такие, как эта старуха - промежуточное звено. Те, кто видел истину, но был ею сломлен. Алиса направлялась обратно к своей палате, но её путь лежал мимо окна, выходящего на тот самый амбар. Она остановилась. Ягнята. Её ягнята. Они были другой категорией. Они не кричали о мести. Они просто были. И их бытие было под угрозой. Алиса не могла спасти старуху. Не могла пока победить монстров. Но она могла сделать что-то. Маленькое, конкретное. Та самая идея - стащить одеяла - теперь казалась не детской причудой, а актом сопротивления. Сопротивления системе, в которой всё живое либо становится едой, либо сходит с ума в ожидании смерти. Её шаги ускорились. Архив в её голове пополнился новой, горькой записью. И это знание требовало не пассивного хранения, а действия. Даже если это действие было таким же малым и хрупким, как она сама. Побег. Окончательный побег.
Охота зазвучала фарсом. Эдвиж Руже, прижимаясь ухом и стетоскопом к холодным стенам, напоминал карикатурного сыщика из немого кино, одержимого погоней за призраком. Сколопендры, эти живые нервные узлы госпиталя, будто испарились, почуяв неладное. Их не было в привычных воздуховодах, не было скрежета в тишине за плинтусами.
Психиатр не сдавался. Его мания придавала упорства, граничащего с комизмом. Он обшаривал каждый метр, не обращая внимания на косые, недоуменные взгляды коллег-врачей, для которых он был просто странным, но харизматичным психопатом. Лишь молодые, впечатлительные курсантки следовали за ним взглядами, зачарованные его готичной, искажённой красотой - они видели романтичного изгоя, а не хищника на грани срыва. И вот, на резком повороте в служебном коридоре, он столкнулся с ним. Буквально.
Прокейн Грин. Руже отпрянул с резким, невольным визгом, больше похожим на крик испуганного животного, чем на возглас удивления. Грин же не издал ни звука. Он просто принял удар, даже не пошатнувшись, как будто столкнулся с тенью. Видеть его здесь, посреди дня, в сердцевине рабочих этажей, было сверхъестественно странно. Грин редко покидал свой кабинет или машинный зал днём. Его присутствие здесь нарушало негласные правила, сбивало с толку. И его внешний вид... Он был в своём обычном зелёном фраке, но Руже заметил то, что другие бы упустили: на манжете виднелся едва заметный тёмный, влажный след. Не кровь. Что-то гуще, темнее. Грин не взглянул на коллегу. Не спросил, что тот делает, прижавшись к стене со стетоскопом. Его маска была обращена прямо перед собой, в пустоту коридора. Он просто развернулся и пошёл дальше, его шаги были беззвучными, плавными, словно он не шёл, а скользил вдоль стены, повторяя её изгибы. Он направлялся в сторону помещения для дезинфекции и подготовки тел. Логичное объяснение пришло Руже само собой, горькое и разочаровывающее: «Похоже, что опять привели неблагополучных пациентов». Очередная партия «сырья» для чёрного рынка или для личной кладовой Грина. Рутинная, грязная работа. Ничего личного. Ничего, связанного с Алисой или с ним.
И это осознание было хуже любой прямой угрозы. Оно означало, что его титанические, абсурдные усилия, его маниакальная охота за слухами в стенах - всё это было невидимо для главного игрока. Грин даже не счёл нужным поинтересоваться. Он был занят своими делами, своими «пациентами». Руже был для него в лучшем случае помехой, в худшем - элементом интерьера, не заслуживающим внимания. Унижение обожгло Эдвижа жарче ярости. Он стоял, сжимая стетоскоп так, что пластмасса треснула, и смотрел вслед удаляющейся зелёной спине. Охота провалилась. Но теперь в его душе, рядом с похотью и обидой, поселилось новое, леденящее чувство: осознание своего абсолютного, презрительного ничтожества в глазах того, кого он считал главным соперником. И из этой ледяной пустоты начала пробиваться новая, ещё более тёмная решимость. Если он не может ударить по Грину через его питомцев или его тайны, может, нужно ударить по тому, что Грин, возможно, уже начал считать своим.
Руже, пожираемый унижением и новой, зловещей решимостью, рванул на второй этаж. Дверь кабинета Грина была заперта, но для одержимости Эдвижа замок был лишь досадной формальностью. Пара быстрых, точных движений отмычкой, как навык, пригодившийся в тёмные парижские времена - и он внутри. Аромат ударил в нос - запах старой бумаги, воска, химических консервантов и слабый, но стойкий аромат розы. Руже замер на пороге, его глаза, привыкшие к стерильности и утилитарности больничных помещений, бегали по роскошному, мрачному убранству. Полки с чудовищными анатомическими чучелами и древними фолиантами. Богатые, тяжёлые шторы, поглощающие свет. И в центре - рояль. Чёрный, блестящий, как крыло ворона. Этот дьявол не просто выживал в аду, который создал. Он устраивался в нём, как принц в своём замке. Нарцисс с извращённым вкусом и, по мнению француза, совершенно неудачной, лишённой изящества внешностью. Не то что он, Эдвиж, с его болезненной, но утончённой красотой.
Он подкрался к массивному столу. Его взгляд упал на разбросанные ноты - нервные, испещрённые пометками каракули, попытки поймать в такт какую-то неуловимую мелодию. В глазах Руже это было не творчеством, а насмешкой. Насмешкой над ним, над его собственными, невыраженными терзаниями. Пока он метался по коридорам, этот монстр предавался искусству.
Затем он поднял глаза. Террариум. Пустой. Стекло чистое, песок взъерошен, но внутри - никого. Холодный пот проступил на спине Руже. Куда они делись? Если не здесь, то где? Его план, и без того шаткий, трещал по швам. И в этот момент он почувствовал движение по спине. Медленное, ползучее, отчётливое давление множества крошечных лапок сквозь ткань костюма. Холодный ужас и физическое отвращение сковали его. Он снова взвизгнул - высоко, по-женски, - и рванулся вперёд, сдирая с себя пиджак и отчаянно стряхивая его.
На пол, рядом с его дорогими туфлями, мягко приземлилась Шпрутя. Она не выглядела агрессивной. Она казалась... любопытной. Её фасеточные глаза смотрели на него, усики шевелились, улавливая его панический феромонный след. Она не нападала. Она изучала нарушителя, появившегося в логове её хозяина. Эдвиж, тяжело дыша, отступал к двери, не сводя глаз с многоножки. Его страх сменился новой, бешеной догадкой. Они не сбежали. Они охраняли. Или... ждали. Возможно, их отсутствие в террариуме и было ловушкой. А эта, вторая... где-то рядом должна быть и сестра.
Он понимал, что его время истекло. Грин мог вернуться в любой момент. Но теперь у него была новая информация, новая, жуткая уверенность: связь между Грином и этими тварями была глубже, чем он думал. Они были не питомцами. Они были частью системы. И чтобы ударить по системе, возможно, нужно было ударить и по ним. Или... использовать их. Но для этого нужна была не отмычка, а совсем иной ключ. Стремглав сорвав с полки первую попавшуюся стеклянную банку, внутри сухо шелестели хрупкие, как пергамент, крылья цикад, Руже с силой накрыл ею Шпрутю. Стекло глухо звякнуло о паркет. Многоножка, застигнутая врасплох, метнулась, но оказалась в ловушке.
Адреналин и отвращение гнали его дальше. Глаза лихорадочно забегали по комнате в поисках второй. Где Туня? Она должна быть здесь. Его взгляд упал на стол. Среди хирургических инструментов лежал длинный, остроконечный пинцет. Идеально. Мужчина схватил его и, почти не глядя, сунул под одно из кресел, где заметил смутное движение. Металлические щипцы сомкнулись на чём-то упругом и сегментированном. Раздался тихий, яростный скрежет. Руже, стиснув зубы, вытащил на свет Туню. Она извивалась в его хватке, её тело было покрыто свежими, грубыми швами, но в её движениях была дикая, не сломленная сила. Не думая, не чувствуя ничего кроме потребности обладать, он сунул её в ту же банку, к сестре. Щёлк - крышка была завинчена.
И тогда внутри начался кошмар. Две многоножки, обезумевшие от страха, боли и ярости, бросились друг на друга и на стенки своего стеклянного ада. Их хитиновые панцири царапали стекло, производя звук, похожий на скрежет ногтей по школьной доске, умноженный в сто раз. Их сегментированные тела бились о преграду, их лапки скоблили и цеплялись за всё. Этот хаотичный, животный ужас, запертый в прозрачной колбе, был настолько отвратительным и противоестественным, что у Руже свело желудок.
Волна тошноты подкатила к горлу. Он сглотнул кислый комок, его лицо позеленело. Рвать здесь, святая святых Грина, было бы высшей степенью поражения. Он стиснул зубы до хруста, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Схватив трясущейся рукой банку с бьющимися внутри ужасами, он бросился к выходу. Ему нужно было убраться отсюда. Теперь у него были трофеи. Живые, страдающие, ненавидящие его трофеи. И он понятия не имел, что с ними делать дальше, но чувствовал дикое, искажённое торжество. Он коснулся неприкосновенного. Он украл часть системы. И теперь, держа в руках эту жужжащую, скребущуюся банку, француз чувствовал себя на шаг ближе к цели. Даже если каждый звук из неё заставлял его внутренности сжиматься в спазме.