Глава 13: Ледяной туман
2:47 ночи.
Руже стоял перед зеркалом в своём кабинете, сжимая в дрожащих пальцах парикмахерские ножницы. Отражение казалось чужим - левый висок выбритый, с воспалённой полосой кожи там, где Грин вырвал прядь волос с мясом.
- Как животное, - подумал он, и эта мысль обожгла сильнее, чем йод на ране.
Разбитое зеркало в кабинете Руже отражало его новую реальность: левый висок, выбритый наголо, скрывающий шрам от метки пики. Правая рука забинтована там, где нитки впивались в кожу. Пришлось наложить швы после вчерашнего нападения. Глаза больше не игривые, а острые, как скальпель, который он прятал в рукаве. Он не мог оставаться здесь. Не после того, как Грин показал свою власть.
Руки обычно такие точные, теперь дрожат, оставляя неровные прядки.
Белок в зеркале красный от бессонницы, с жёлтыми прожилками у зрачков. Кровь - две капли упали с рассечённой кожи головы на воротник рубашки, оставив тёмные звёздочки.
Он вытер их пальцем, но они только размазались, превратив белоснежную ткань в грязное полотно. Как его халат после операций. Как фартук матери, когда она нашла его в подвале.
Скрип половиц за дверью. Грин? Или просто старый госпиталь? Шёпот из вентиляции. Собственное дыхание чудилось слишком громко, как у загнанного зверя. Руже зажмурился, впиваясь ногтями в раковину.
- Не сейчас. Не сейчас. НЕ СЕЙЧАС.
Когда он открыл глаза, в зеркале был только он - коротко стриженный, с неровными прядями, торчащими, как побитая щетина.
Уродливый. Свободный.
Он поднёс ножницы к оставшимся волосам серебристо-белым, с отливом голубого, слишком длинным, слишком заметным. Первый срез - и прядь упала на мрамор раковины, как мёртвая змея.
Руже открыл сейф за портретом Ливии Дюваль. Её глаза были аккуратно вырезаны, чтобы "не видела". Внутри лежал паспорт на новое имя "А.Л.". Были и ключи от машины, припаркованной за госпиталем.
А так же письмо, которое Руже так и не решился отослать своей семье. Каждый день откладывая. Он сжёг дневник операций, но оставил одну страницу - ту, где описывал первую встречу с Алисой.
Пальто чёрное, не его размер, купленное впопыхах у санитара. Чемодан лёгкий, только документы, деньги, флакон с ядом, на всякий случай. Руже бросил последний взгляд на кабинет: разбитая кукла Алисы улыбается с полки. Он захлопнул дверь, не оглядываясь.
"Маленькая птичка с перебитыми крыльями. Как смешно, что она думает, будто я её спасу."
Алиса спала в своей палате, когда он заглянул в дверь. Эдвиж Руже не вошёл. Вместо этого положил на порог кукольную руку, фарфоровую, с его отпечатком пальцев на запястье и конфету в форме сердца. Внутри прятался спрятанный ключ от его кабинета.
Госпиталь спал, но стены дышали ему вслед. Лифт сломан. Лестница в тенях. Чёрный ход завален коробками с надписью "Биологический материал". Руже пнул их, внутри захрустели пустые флаконы от лекарств.
Дверь на свободу открылась со скрипом, будто смеясь над ним.
Машина засияла, когда Руже завёл свою старую подружку. Шевроле 1973 года – ржавая снизу, неприметная. Её фары блеснули во мраке, освещая дорожку перед собой. Снег валил хлопьями. Не самая удачная поездка, однако, укрыться в ближайшей буре точно удастся. Ключ в замке зажигания дрожит, прежде чем повернуться. Радио ловит только один канал - детский хор, поющий "Frère Jacques". Руже выключил его. В зеркале заднего вида мелькнула тень на крыше госпиталя, слишком высокая для человека. Хотя, что только не привидится ночью. Он нажал на газ. Машина рванула с места, оставляя готический силуэт госпиталя позади. Руже включил радио, шум заглушил стук собственного сердца.
Госпиталь исчезал в тумане, как кошмар на рассвете. Руже коснулся обожжённого виска. Боль была реальной. Побег тоже. Но где-то в темноте Грин смеялся, потому что знал - никто не убегает навсегда.
3:15 ночи. Салон закрыт, но свет внутри горит. Руже постучал кодовым ритмом - пять ударов, пауза, два. Дверь открыла пожилая женщина с седыми волосами и шрамом вместо левого глаза. - Опять проблемы, доктор?
- Сделай мне того, кто не боится теней. – Без предисловий, выкинул Руже, ставя чемодан на пороге. Он отряхивался от снега, заполняя лужей пол.
Ножницы зазвенели. Мастер вошёл во вкус.
Всё прошло успешно, как на операции. Теперь у зеркала сидел незнакомец: тёмные волосы, хотя свежая краска ещё пахла химией. Голубые линзы, скрывающие красные прожилки. Кожа куда бледнее, благодаря инъекциям "Мадам". Мужчина повертел в руках новый паспорт - "Антуан Леблан", стоматолог из Сен-Жермен, 22. Там одна из самых лучших стоматологических клиник во Франции. То, что надо. Достаточно, чтобы добраться до границы. На какое-то время.
- Что опять натворил? – Без интереса спросила парикмахер, промывая инструменты после краски.
- Я не сбегаю, если ты об этом.
- А что тогда? Паспорт, внешность – не похоже на обычный поход в салон.
Эдвиж вздохнул, поднимаясь со стула. – Помнишь моё письмо?
- Это, какое же, – приподняла бровь старая женщина, отряхивая инструменты, поднося их к полотенцу. – до сих пор не отправленное в твою деревню? А?
- Да.
- Значит, ты решил лично навестить предков.
- Да.
- Маман твоя наверняка уже и позабыла тебя. С такой-то внешностью тебя вряд ли она узнает.
- Мне не нужно, чтобы она меня вспомнила. Я просто подброшу письмо и посмотрю, как дела у них.
- Плохой ты сын, Эдвиж. Знаешь это?
- Не тебе судить.
***
Бетси Аллен-Гинарр больше не заходила в палату Алисы без стука.
Она научилась прислушиваться к тишине за дверью. Если слышались шаги, слишком лёгкие для взрослого или шорох страниц, значит, девочка не спит и читает, она отступала, оставляя подносы с едой у порога.
Но сегодня был день анализов. Бетси постучала три раза - их тайный код, придуманный после того, как Алиса вырвала у неё из рук поднос, испугавшись белого халата.
- Алиса?
Тишина.
Она приоткрыла дверь, комната пропахла лекарствами и чем-то сладким. Конфеты Руже. Девочка сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела в окно, туда, где ржавый Шевроле увёз её «спасителя».
- Доброе утро, - Бетси специально громко поставила поднос. - Сегодня у нас...
- Я знаю. Анализы.
Голос Алисы звучал плоским, как страница из вырванного дневника.
Без лишних слов, поскольку обе всё прекрасно понимали, они покинули 502. Старшая медсестра и пациента шли медленно. Бетси на полшага впереди, прикрывая Алису от взглядов санитаров. Алиса не поднимала глаз, но цеплялась за рукав Бетси, когда тени на стенах слишком шевелились. Их встретил Филипп у лифта, кивнул жене, провёл пальцем по виску. У них тоже был свой код: «Грин наблюдает».
- Доктор Рождественский будет брать кровь, - сказала Бетси громче, чем нужно. – Он..-
- Не курит сегодня? - Алиса прервала её, указывая на чистые руки Филиппа. Тот усмехнулся, возможно, впервые за неделю.
- Пытаюсь бросить.
Ложь. Бетси знала, что он выкурил полпачки у неё на глазах час назад.
Филипп взял кровь быстро. Его пальцы не дрожали, хотя веки подрагивали от усталости. - Всё. - Он сунул Алисе леденец, не из тех, что давал Руже — обычный, из аптеки. - Можешь идти.
Алиса не взяла презент.
- Где доктор Руже?
Тишина.
Филипп переглянулся с Бетси. Это было прямое предупреждение.
- В отпуске, — солгала Бетси, гладя Алису по плечу. - Скоро вернётся.
Девочка вздрогнула, её глаза потемнели, будто осознавая правду. Но ничего не сказала.
Бетси проводила Алису до палаты, не прикасаясь к ней. И выглядело это весьма печально, как дочь, которая только-только переходит в стадию подростка.
- Хочешь... книгу? - предложила она. - Я могу принести.
Алиса покачала головой, забираясь под одеяло. - Мне хватит его «подарков».
Бетси заметила, что под подушкой торчал край тетради. Она предположила – дневник. На столе же кукла с оторванной рукой. Медсестра не спросила. Просто прикрыла дверь, оставляя щель, на случай, если Алиса позовёт. Сейчас у неё были дела. Небольшой перерыв, перед настоящей тяжёлой сменой.
Филипп ждал Бетси с рюмкой в руках. - Грин запретил нам говорить про Руже, - прошептал он, впиваясь пальцами в стекло. - Но ребёнок не дура. Она чувствует.
Бетси взяла его запястье. Осыпавшаяся пудра оголяла метку пики под этим слоем макияжа. - Мы не можем её спасти, - признала она. - Но можем не дать ей умереть в одиночестве.
За окном завыл ветер или что-то, притворяющееся ветром. Вейверли-Хиллз тонул в молочной мгле. Снег шёл уже третьи сутки, не тот пушистый, праздничный, а колючий, как стеклянная крошка. Он царапал стёкла, забивался в щели рам, шептал по кирпичным стенам старые слова: "Замёрзни. Усни. Умри"
Лес вокруг госпиталя был прекрасен, как застывший кошмар.
Снег ложился на ветви столетних дубов хрустальными саванами, превращая каждое дерево в призрачного стража. Иней рисовал на стволах замысловатые письмена - то ли руны, то ли предсмертные записки тех, кто когда-то заблудился в этих сумерках.
Утро в зимнем лесу. Солнце, бледное как пациентская кожа, не грело, а лишь подчёркивало холод, бросая алмазные блики на снежную гладь.
Сосны стояли неподвижные, их иглы, замёрзшие в стеклянных коконах, звенящих при малейшем ветерке, будто хрустальные колокольчики. Следы животных: лисьи, заячьи - плелись между деревьями, то исчезая у замёрзшего ручья, то возникая вновь, будто невидимые проводники в этот белый ад.
К вечеру проснулся ветер. Он крутил снег в причудливые фигуры:
То стройные силуэты девушек в старинных платьях, те самые, что исчезли в госпитале в 20-х годах. То гигантские когтистые лапы, царапающие небо. То детские смеющиеся лица, которые рассыпались в прах при первом прикосновении луча фонаря. История матери инея и ветра и то, как они помнили это место. Мало кто умел читать природу.
Бетси, глядя в окно, видела, как снежный вихрь у ограды сложился на мгновение в фигуру в цилиндре, но не успела позвать Филиппа, как тот растаял, оставив лишь воронье перо, вмёрзшее в лёд.
Когда тьма окончательно поглощала госпиталь, лес начинал петь: треск лопающейся от мороза коры, как выстрелы. Скрип ветвей, точно стоны. Тихий шепот снега, падающего на снег, словно чьё-то предсмертное признание. А где-то в глубине, далеко-далеко, выл волк. Или что-то, похожее на волка.
К утру окна госпиталя покрывались узорами тоньше кружева, то кровеносные сосуды, то паутина, то письмена на забытом языке.
Больничные коридоры. Сейчас они напоминали сказочный дворец: обледеневшие окна рисовали призрачные узоры, то лица, то метки пики, то детские силуэты. Трубы стонали от холода, выплёвывая на пол чёрные капли конденсата, будто госпиталь кровоточил ржавчиной. Бетси, идущая по ночному дежурству, оставляла за собой двойные следы. Её и ещё чьи-то, чуть меньшего размера. Эта душа Ливии, но даже маленький дух видоизменяла всё под снег, который так оседал.
Тем временем Алиса прижалась к ледяному стеклу, наблюдая, как вороны на голых ветвях превращаются в кудрявые почерневшие листья, потом снова в птиц. Снежные вихри у подножия госпиталя складываются в фигуры, то кролика, то длинного человека в цилиндре. Воображение, которому стоило и позавидовать. Но не в этом месте.
Зима навестила и Грина. Однако он не мёрз. Даже когда бутылки с образцами трескались от мороза. Или террариум с Туней и Шпрутей покрылся ледяными цветами. Многоножки свернулись в кольца, притворяясь мёртвыми. Грин писал письмо брату, макая перо не в чернила, а в собственную кровь. Она не замерзала, будто в жилах текла не вода, а ртуть.
"Дорогой Смайл. Рождество близко.
Присылай мне их кости - они красиво горят в камине."
А пурга за окнами разрасталась. Фонари горели тускло, как глаза умирающих пациентов. Снежные змеи обвивали ограду, душа ржавые прутья. Где-то в вихре смеялся ребёнок, хотя возможно - это скрипели флюгера.
Филипп, куривший у чёрного хода, наблюдал, как снег у подножия госпиталя вдруг почернел, будто кто-то пролил тушь. Как из этой тьмы выросла рука, детская, синеватая, схватила ком снега и исчезла.
Он докурил и вошёл внутрь. Не оглядываясь.
***
Алиса шла по коридору, прижимая к груди книгу, которую Руже подарил ей на прошлой неделе. - Он вернётся, - повторяла она про себя, но снег за окнами шептал обратное, царапая стёкла ледяными пальцами.
Коридоры Вейверли-Хиллз в этот вечер дышали ледяным сквозняком, будто само здание вздыхало, уставшее от тяжести зимних сумерек. Алиса шла, прижимая к груди книгу, чьи страницы пахли лавандой и чем-то металлическим, как старые хирургические инструменты. Её босые ступни скользили по линолеуму, холодному, как мрамор надгробий. Тени от керосиновых ламп танцевали на стенах, превращая знакомые очертания дверей в зияющие порталы в иные измерения.
Между кабинетами 414 и 415, там, где стена выгибалась, будто стыдливо пряча старый шрам, линолеум вздулся неестественным бугром. У кабинета 413, закрытого уже год, судя по пыли на ручке, линолеум вздыбился. Небольшой участок, размером с ладонь, был переклеен несколько раз, грубые полосы скотча, неровные края. Алиса опустилась на колени. Покрытие здесь было переклеено много раз - грубые полосы медицинского пластыря, неровные края, словно кто-то торопился скрыть следы вскрытия. Её пальцы, тонкие и бледные, как зимние ветви, поддели край. Линолеум отошёл с тихим вздохом.
Алиса подцепила край ногтём. Под ним блеснуло.
В чёрной щели выглядывал маленький, старинный ключ, с изящными зубцами, будто выкованный для кукольного домика. На нём болталась ленточка, когда-то голубая, теперь выцветшая до грязно-жёлтого, с едва различимыми буквами, но их не разобрать. Алиса сжала его в кулаке. Она не отрицала, что как-будто признавала этот металл. Алиса замерла. В ушах зазвучал далёкий голос Мисс Дейзи: "Ключи всегда находят тех, кто действительно ищет выход..."
Она сжала находку в кулаке и метка на ладони вдруг заныла, будто металл был ей знаком. Перед глазами всплыл образ. Та самая библиотека. Запах старых книг и ромашкового чая. Мисс Дейзи, протягивающая ей точно такой же ключик на выцветшей ленточке.
- "Это волшебный ключ, дорогая. Он откроет..."
Грохот упавшей книги. Испуг. Ключ, со звоном проваливающийся между щелей в полу. Потом мисс Дейзи исчезла.
Ленточка рассыпалась в прах при прикосновении, оставив на пальцах липкий налёт, похожий на засохшую кровь. Но ключ был реален.
Он лежал на её ладони, холодный и тяжёлый, как обет.
Алиса вдруг поняла - это начало. Начало её коллекции. Начало побега.
Когда она подняла глаза, коридор изменился: воздух стал гуще, насыщенным запахом формалина и мокрого дерева. Тени на стенах застыли в неестественных позах, повторяя контуры человеческих тел. Где-то вдалеке, за множеством дверей, раздался тихий звон, будто упал другой ключ. Алиса сунула находку под язык, где её не смогут найти, и побежала. Не в палату, а туда, где тени были гуще, а воздух вибрировал обещанием тайн. Тени госпиталя Вейверли-Хиллз смыкались за спиной Алисы, словно живые. Под её языком лежал ключ - холодный, неровный, будто отлитый в спешке. Он жёг дно дра, напоминая: «Ты не должна его терять».
Библиотека. Раньше здесь пахло пылью и лавандой. Мисс Дейзи раскладывала саше между страниц. Теперь воздух пропитан химической свежестью, а за столом сидела девушка с пустыми глазами, слишком юная для этого места. - Вы знали Мисс Дейзи? - прошептала Алиса, вцепляясь в стойку. Девушка медленно подняла взгляд.
- Кто?
Так же отвечали все: санитары, врачи, даже медсестра Бетси, будто имя старухи стёрли из их памяти. Но Алиса помнила.
- Я хочу вернуть книгу, - солгала она, протягивая потрёпанный томик.
Девушка взяла том, не глядя, и Алиса рванула вглубь залов, к старой полке у окна, между стеллажами, где когда-то пряталась от Грина. Линолеум под ногами скрипел, выдавая её шаги, но она уже видела, на полу, у самого плинтуса, блеснул металл. Ключ. Приоткрыв рот, она достала ключик из под языка и сравнила его с тем, что нашла сейчас. Библиотекарский ключ был больше, да и его она в прошлый раз здесь и обронила, когда ей помешали сбежать. Как удачно, что его никто не тронул. Она подняла его, и пол провалился под пальцами. Крошечная дверца, замаскированная под доску. Сердце Алисы колотилось так, что казалось, его слышно даже сквозь стены. Дверь открылась с тихим скрипом, и перед ней оказался кабинет медсестёр. Комната напоминала заброшенную лавку старьёвщика, замаскированную под рабочее место.
Стены выкрашены в больничный зелёный, тот самый, что со временем желтеет, как старая газета. По углам трещины, извивающиеся вверх, будто корни ядовитого растения. На одной часы с остановившимися стрелками, застрявшие на 3:15. Тусклая лампа под абажуром, покрытым пылью и пятнами от давно лопнувших мух. Она мерцала, отбрасывая нервные тени на стол, заваленный бумагами. Горы бланков с печатью госпиталя. Пузырьки с лекарствами, половина без этикеток. Чашка кофе с засохшим на дне осадком.
Над столом красовалась доска с записями, где чьим-то небрежным почерком выведено «Палата 201 — сеанс в 18:00». Ниже - смазанный красный отпечаток, похожий на кровавый палец.
Две медсестры сидели на стульях с продавленной обивкой, из которой торчали пружины. Одна щёлкала ручкой, другая крутила в пальцах сигарету.
Дверь наружу - массивная, дубовая, с потертой табличкой «Выход». Её ручка блестела, будто её часто трогали, но вокруг замка, царапины, словно кто-то отчаянно пытался его выломать. В углу вешалка, где висел одинокий халат с меткой пики на рукаве. Под ним расположилась свежая лужа, медленно растекающаяся по полу. Кажется, доктор не проверил прогноз погоды и промок от снегопада. Запах - стерильный ужас с примесью ржавчины и старой крови. И тишина. Такая, будто комната затаила дыхание.
Две девушки в белых халатах пили кофе, смеялись над чем-то. За их спинами дверь. Обычная, деревянная, но... слишком знакомая. Та, что вела наружу.
Алиса замерла, когда внезапно сказала одна из медсестёр, поднимая трубку. - Опять этот чёртов ключ пропал. Под линолеумом у комнаты послеоперационной.
- Опять? - Другая закатила глаза.
- Пойду, узнаю. Кому он вообще сдался.
- Наверняка дети шалят.
Первая вышла, хлопнув дверью. Вторая склонилась над бумагами.
Сейчас или никогда. Алиса проскользнула к вешалке, повесила ключ на крючок - тихо, как тень. Она надеялась, что женщина увидит потерянный ключ и заберёт его.
- О! - медсестра вдруг встала. - Да вот же он! Ай, педаля.
Она схватила ключ и выбежала. Алиса тут же рванула к двери. Ручка поддалась с трудом, скрипя, будто не открывалась годами. Холодный воздух ударил в лицо. Она стояла во дворе, за госпиталем, где высокий забор терялся в тумане. Свобода?
Мороз облизывал стёкла его кабинета, но не смел, переступить порог. Даже зима знала своё место. Он стоял у окна, наблюдая, как лес гнётся под тяжестью снега, как тени между деревьями сливаются в длинные ползущие фигуры. Грин любил зиму. Трупное безмолвие заснеженных полей. Хирургическая точность ледяных узоров. Абсолютная чистота смерти, не замутнённая гнилью или разложением. Он провёл пальцем по стеклу, и иней сразу почернел по линии его прикосновения, как обугленная плоть. В кабинете Туня и Шпрутя, свернувшиеся вокруг замёрзшей розы. Их хозяин любил дарить цветы своим девочкам.
Одиноко стоял бокал с вином, которое Грин не пил. Он просто любовался, как лёд в нём медленно краснеет, будто впитывая кровь из воздуха. Сейчас он думал, как бы дописать письмо брату, которое валялось возле террариума недописанное.
В полночь он вышел во двор, без пальто, в своей жилетке. Снег не скрипел под его ногами. Ветер не трогал его кожи. Даже тьма казалась гуще вокруг него, как будто боялась смешаться с его тенями. Он наклонился, подняв горсть снега. Тот не растаял в его ладони, а застыл ещё сильнее, превратившись в мелкие алмазы.
Где-то между заиндевевших елей шевельнулось что-то большое. Грин не повернул головы, но улыбнулся:
- Ты опоздал. Она уже моя.
В ответ раздался хруст, будто ломались рёбра. Или ветки. Или и то, и другое.
Перед рассветом метель стихла. Грин знал - это затишье.
Скоро то самое Рождество. Значит последний акт для Руже. Новая глава для Алисы. Он потянулся к террариуму, постучав по стеклу.
Туня подняла голову, её чёрные глазки блестели ровно так же, как его собственные.
- Скоро, девочка, - прошептал он. - Скоро мы накормим лес.