Глава 12: Хитин. Анатомия боли
Руже проснулся от того, что его часы остановились. Они всегда останавливались тогда, когда Грин был рядом. Он прислушался - в госпитале было тихо. Слишком тихо. Даже ночью здесь слышался скрип колёс каталок, шёпот санитаров. Но сейчас мёртвая тишина, будто здание затаило дыхание.
Он потрогал свой воротник и отдернул руку. Он был мокрым. Но Руже не мочил его. Потирая глаза ото сна, мужчина поднялся с дивана, направляясь в ванную. Включив свет, первое, что он увидел - зеркало, под которым в раковине плескалась вода. Он не помнил, чтобы наполнял её. Руже поднял глаза на зеркало. Его отражение улыбнулось на секунду позже, чем он сам.
Паника. Он выбежал в коридор. Тени на стенах шевелились, не так, как обычно. Они тянулись к нему, обтекали его ноги, цеплялись за рукава. Это он. Это Грин. Руже оглядел полы в коридоре, вернувшись обратно к себе. Он заперся в кабинете. Дыхание было частым, ладони липкими. Прижавшись к стене, слушал шаги за дверью. Скрип половиц.
Тихий смех, похожий детский, но безрадостный. Это точно не Алиса. Это не может быть Алиса. Дверь открылась сама. В проёме - никого. Но на полу лежала коробка. В ней шевелились муравьи.
Лоб горел. Руже отошёл помыть руки. Вода из крана текла слишком долго. Сначала она была прозрачная. Потом розовая. Потом густая, как кровь. Он дёрнул кран сильнее и вдруг почувствовал на пальцах что-то твердое. В ладонях рассыпались зубы. Маленькие. Детские. – Diable!- Вскрикивая, отшвыривает их — они исчезают в воздухе, оставляя лишь запах меди и слабый детский смех.
Куклы на полке поворачивают головы, когда он выходит из ванной. Одна куколка, с лицом Ливии, шепчет беззвучно: "Ты следующий".
- Да завались, déchets de porcelaine! – прежде чем бросает в неё стакан. Стекло разбивается, но кукла продолжает улыбаться. Из трещины на её щеке сочится что-то черное и вязкое.
Плюхаясь на диван, Эдвиж лишь думает, как бы уснуть. Бывало, что он задерживается на рабочем месте, но сейчас было чересчур плохо. Он даже не заметил, как уснул, пока размышлял обо всём, поскольку видел, как бежит по коридору, но двери множатся. В каждом зеркале был он сам, но:
В одном - без кожи.
В другом - с выколотыми глазами.
В третьем - со ртом, зашитым черными нитками. Последнее отражение шептала: "Не Грин наказал тебя".
Ни одна из дверей не хотела впускать его. Однако Руже умудрился зайти в хоть какую-то, чтобы не расплываться от воздействия странного сна. Захлопнув дверцу, перед мужчиной престала Алиса. Она стояла почти в дверях. По привычке, Эдвиж потянулся ладонью к девчонке, приседая на одно колено. – Мадмуазель.. А ты чего тут делаешь?- Дотрагиваясь до щеки ребёнка, поверх кисти легла её ладонь. Руже оцепенел тогда. Это не она. Слишком длинные были пальцы. Слишком широкая улыбка.
- Доктор, - шепчет не-Алиса, - поиграем?
Её рот раскрывается, а внутри только тьма и блеск хитина. Руже падает на колени, вцепляется в волосы. Он не понимает где реальность. Но знает: Грин уже начал. И остановится только тогда, когда доберётся до самого дна его разума.
***
Кабинет Руже больше не был убежищем. Лавандовый аромат теперь пах разложением, а тени в углах шевелились, когда он отворачивался. Первый признак - его собственные руки стали чужими. Он смотрел на свои пальцы - длинные, хирургические - и вдруг кожа начала слезать лоскутами, обнажая кости. Но не его кости. Кости отца. Руже зажмурился, прижал кулаки к вискам. - Не сейчас. Это не реально!
Когда он открыл глаза, на ладонях остались лишь тонкие шрамы, будто от ниток. Но в носу стоял запах формалина и яблочного пирога - мамин пирог, который она пекла по воскресеньям.
Пол под ним застонал. Деревянные доски прогнулись, превратившись в люк той самой подцерковной операционной. Из щелей выползали детские пальчики, цепляясь за его ботинки. Он отшвырнул их ногой и упал на кушетку, нащупывая флакон с успокоительным. - Всего лишь воспоминания. Всего лишь...
Но таблетки на языке превратились в хитиновые оболочки, лопающиеся кислым содержимым. Он выплюнул их, а на ладони зашевелились муравьи. Зеркало за его спиной запотело. Он не хотел оборачиваться, но шея повернулась сама. Там была она. В том самом красном платье, в котором пришла в подвал церкви. Её глаза - такие же, как у него, только с безумием отчаяния - смотрели сквозь него.
- Maman..., - его губы шевельнулись без звука. Она подняла руку, показывая на его халат - отцовский халат, весь в бурых пятнах. Её рот открылся для крика, но вместо звука хлынули муравьи, тысячи муравьев, заполняющие комнату. Реальность? Француз ничего не понимал. Всё было, как под тяжёлым.
Руже бился о стены, сдирая с себя халат. Где-то вдали звонил телефон. Может быть, это звонили сейчас. Может быть, три дня назад. Время текло, как кровь из вскрытой вены - неровно, прерывисто. Он нашёл в себе силы дойти до раковины и включил воду. Ледяные струи должны были вернуть его в реальность. Но когда он поднял голову, в зеркале за его спиной стоял Грин, жуя что-то липкое и красное.
- Нравится экскурсия в детство, Эдвиж Руже? - отражение Грина пошевелило губами без звука. - Ты забыл главное правило - прежде чем резать других, нужно научиться резать себя.
Руже разбил зеркало кулаком. Осколки упали в раковину, но вместо звона раздался детский смех. Тот самый, что он слышал в подвале церкви, когда... Нет. Он не будет вспоминать. Не даст Грину этой победы.
Покинув ванную, мужчина зашёл в звкрытую часть кабинета, где разрешал расслабиться себе. Он нашёл в ящике шприц с адреналином.
На полу лежала перевернутая фотография матери. Руже глубоко вдохнул. Он выиграл этот раунд. Но где-то в глубине госпиталя Грин улыбался, уже придумывая следующий ход.
Кабинет Руже. Ночь. Он уже несколько дней не мог нормализовать сон. А проснулся от того, что не сумел пошевелить руками. Поначалу Руже решил, что это сонный паралич — он знал его симптомы. Но затем увидел нитки. Чёрные, шёлковые, они опутывали его запястья, привязывая к кушетке. Не туго, словно давая иллюзию свободы, но при попытке дёрнуться впивались в кожу, оставляя тонкие кровавые дорожки.
Где-то в темноте тикали часы. Не его часы. Часы Грина.
Первый удар - тишина. Из тьмы выплыла тень. Грин не торопился. Он уже победил, и теперь наслаждался моментом.
- Ты знаешь, Эдвиж, - его голос звучал слишком близко к уху, хотя сам он стоял в другом конце комнаты, - Я всегда восхищался твоей... аккуратностью.
Руже заметил скальпель в его руке. Не обычный. Его собственный. Тот, что он подарил Алисе. Как, чёрт возьми, он его приобрёл?
- Но сегодня, - Грин провёл лезвием по его груди, не разрезая, а лишь оставляя ледяную полосу, - Мы будем грязными.
Грин коснулся его виска и Руже увидел:
Мать в дверях подвала. Её лицо - не гневное. Разочарованное.
Отца, который отворачивается, закрывая дверь перед его носом.
Себя маленького, с кровью до локтей, но с улыбкой.
- Ты никогда не раскаивался, - прошептал Грин. - Ты просто боялся, что тебя поймают.
Руже закричал, но звук исчез в воздухе, как будто вырезанный.
Грин разорвал его рубашку. На груди Руже, прямо над сердцем, проступила рана старая, почти забытая.
- Ты думал, я не знал? - Грин наклонился, его дыхание пахло мятой и чем-то кислым. - Я всегда знал. Просто ждал.
Он прижал палец к ране и Руже завыл, почувствовав, как что-то шевелится под кожей. Муравьи. Они копошились внутри, выедая его изнутри. Как того жалкого старика.
Грин отступил, наблюдая, как Руже бьётся в конвульсиях.
- Вот что смешно, - сказал он спокойно, будто комментируя погоду. - Ты до сих пор веришь, что это просто галлюцинация?
Он щёлкнул пальцами, и боль стала реальной. Муравьи выползли из-под кожи Руже, неся с собой кусочки плоти, как добычу.
Кабинет стал настоящей пыточной, но мало кто слышал ночью приглушённые вопли мужчины. Тем более с третьего этажа. Но не все спали. Алиса привыкла к этому месту, к его бархатным шторам, за которыми прятались тени, к сладкому чаю с привкусом металла, к куклам, что смотрели на неё стеклянными глазами. Но сегодня воздух был тяжёлым, будто пропитанным ртутью.
Она толкнула дверь, ожидая увидеть его улыбку, его длинные пальцы, перебирающие конфеты в хрустальной вазочке. Но Руже сидел на полу.
Его обычно безупречные волосы были всклокочены, а ногти исцарапаны в кровь по собственным щекам. Он держался за голову, как будто боялся, что она взорвётся.
- Доктор? - её голос прозвучал слишком громко в этой тишине.
Он вздрогнул, поднял на неё глаза, привычно красные, но хуже, после бессонных ночей.
- Уходи, - прошептал он. - Сейчас.
Но Алиса не уходила. Она шагнула ближе, и тут дверь захлопнулась, заставив девчонку подскочить на месте. Грин вышел из мрака. Его тень затопила комнату, словно чернила. Он не улыбался.
- Ну что, Эдвиж? — его голос был мягким, как шёлк на лезвии. - Уже пожалел, что трогал моё угощение?
Руже зарычал, звук, которого Алиса никогда не слышала от него.
- Она не твоя!
Грин рассмеялся, и в этот момент лампы погасли. Тьма схлынула через секунду, но когда свет вернулся, Алиса уже была заперта в шкафу.
Темнота. Она прижалась к двери, чувствуя, как древесина трещит от ударов снаружи. - Выпустите меня! – колотила она руками и ногами дверцы. – Пожалуйста!!
Но её голос потерялся в грохоте падающей мебели, в зверином рыке Руже, в холодном смехе Грина.
Потом — тишина. И шёпот:
- Ты помнишь Шеврёз, Эдвиж?
Щель в дверце шкафа позволила Алисе увидеть, как Грин держал какую-то коробку. Вскрыв её, в ней шевелились чёрные точки. Точно. Это были муравьи. - Ты так любил ими... лечить. Почти всё! Но не себя. Как же так?
Руже закричал, отползая от ужаса по полу, сминая ковёр. Шагнув вперёд, Грин схватил его за волосы, поднимая с пола. Он подносил коробку прямо к зарёванным глазам француза, но в моменте рывком вырвал прядь волос коллеги. Кровь брызнула на стену. Под длинными волосами, что заслоняли шею, оказалась метка «пики», старая, почти стёршаяся.
- Вот кто ты на самом деле. Такая же кукла, как и все здесь.
Грин вздохнул и отпустил его. Нитки распустились. Боль исчезла. Но метка осталась. - Это не конец, - пообещал Грин, уже растворяясь в темноте. - Это напоминание. Чтобы ты не забывал, кто здесь настоящий хирург.
И тогда Грин исчез — будто его и не было. Дверь захлопнулась. Руже лежал на полу, дрожа. Он не знал, что было реальным. Но знал, что Грин ещё вернётся.
Дверь шкафа распахнулась, освобождая другую заложницу инцидента. Руже переместился на колени, до сих пор дрожа. Его глаза были пусты, но когда он увидел Алису, в них мелькнуло что-то - стыд? Боль?
Поднявшись, хромая он подошёл к ней. Эдвиж обнял её, прижал к груди так крепко, что ей стало больно.
- Прости... - прошептал мужчина, не обращая внимания на кровь за спиной и разбросанную мебель. Алиса не понимала, за что он просит прощения. Но впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.