Глава 10: Тени подозрений
Детская площадка на пятом этаже: карусель в аду. Алиса ненавидела это место. Не потому что оно было страшным, а потому что площадка притворялась доброй. Качели, которые скрипят не теми голосами. Они раскачивались сами по себе, даже когда ветер в госпитале замирал. Цепи были холодными, как пальцы мертвеца. Сиденья истёртыми до дыр, будто поколения детей стирались в пыль, катаясь на них. Алиса никогда не садилась. Она думала, что прикоснувшись, можно услышать шёпот, не слов, а чистого, детского смеха, который обрывался на высокой ноте. Как крик, который никто не услышал. Песочница засыпана белым песком. Он слишком белый, будто кости, перемолотые в пудру. Если копнуть глубже, находили игрушки: оловянного солдатика с одной ногой. Кукольную головку, у неё ресницы слиплись от чего-то липкого. Алиса один раз построила замок там, а наутро на его месте был след от маленькой ладони, вдавленный в песок до кровоподтёков. После этого она только смотрела, стоя у края. Лучше быть зрителем, чем участником на площадке.
Карусель с ржавыми лошадками, хотя порой казалось, что они вовсе не лошади. У них слишком много зубов. Когда карусель крутилась, никто не видел, кто её запускал, их стеклянные глаза следили за Алисой. Если прислушаться скрип был похож на плач. Сегодня она увидела, как Грин гладит одну из лошадок по гриве и та вздрагивала, как живая. Девочка моментально рванула от карусели, склоняя всё к кошмарам, которые не дают ей выспаться.
Почему она возвращается? Потому что "должна" — в госпитале есть расписание, даже для игр. Здесь Алиса надеется на то, что вдруг сегодня песок станет просто песком? Её страхи велики, ведь если перестанет приходить, её место займёт кто-то другой. А дети в Вейверли-Хиллз не исчезают. Они просто перестают быть детьми.
Каждый раз она садится на скамейку, третья слева, с выцарапанным "S.K." и начинает считать до 60, а если сбивается — начинает сначала. Всегда оставляет на песке один камешек, чтобы доказать, что была здесь. На следующий день камешек исчезает. Но иногда... Иногда на его месте лежит что-то взамен: выпавший молочный зуб. Бант от куклы.
Наверное самым сокровенным стала записка: "Не бойся. Мы тоже не любим это место". Она никогда не берёт подарки. Но однажды положила в карман крошечную перчатку и всю ночь чувствовала, как чья-то рука держит её во сне.
Детская площадка — не самое страшное место в госпитале. Но именно здесь Алиса впервые поняла, что детство может быть ловушкой.
А взрослых, которые должны спасти, может не быть вовсе.
Горка с зеркальным дном. Её металлические борта были испещрены царапинами, будто поколения детей отчаянно цеплялись на пути вниз. Верхняя площадка никогда не нагревалась, даже в самый зной. Внизу, где должно быть зеркало — мутное стекло, в котором отражались не лица, а тени. Хоть иногда их было больше, чем детей на площадке. Алиса раз скатилась — и почувствовала, как что-то лизнуло её лодыжку. После этого всегда задерживала дыхание, преодолевая спуск. Бывший санитар Боб клянётся, что видел, как горка "проглатывает" мальчика в 80-х. Но Бобу уже 90, и все думают, что он бредит.
Домик на дереве без дерева. Фасад скрипучей будки был расписан грифельными красками: Кривые солнышки с криками вместо лучей. Фигурки детей, держащихся за руки, а у последнего в ряду не было головы. Внутри игрушечный телефон с оборванным проводом. Поднося к уху, слышен гудок и чьё-то прерывистое дыхание. Кукольный сервиз, с чашки заполнены тёмной жидкостью, пахнущей железом и мёдом.
Алиса заглядывала туда лишь раз и увидела своё имя, выцарапанное на стене. Письмо было идентично её почерку. И как же не без мелочей, которые сводили с ума. Ветерок из ниоткуда, раскачивающий качели в безветренный день. Трава между плитками, искусственная, но наступая, чувствуется влажность, будто она только что проросла. Часы над входом всегда показывают 3:15 — время, когда в 1952 году исчезла первая группа "пациентов".
Прогуливаясь по площадке, смотря с уставшим выражением лица, Алиса уловила взгляд девочки в розовом платье. Она всегда сидела на карусели, но её ноги не касались земли. Неподалёку был мальчик с мячом. Он никогда не бросает его, только гладит, как живого, тоскуя о своём щенке, которого обещали как можно скорее привезти к нему. Жаль он всё ещё верит, что щенок не забыт. Близнецы у песочницы зеркально повторяют движения друг друга, но у одного рот сшит нитками. Бетси рассказывала, что так один из них делает с другим, поскольку им обоим это приносит удовольствие. Отучить от такой дурной привычки не удалось.
Все дети не разговаривают с Алисой, но когда уходит последний взрослый, все разом поворачивают головы к ней. Она научилась не оборачиваться на этот звук — хруст шестнадцати позвонков.
Поздний вечер, солнце уже коснулось горизонта, окрасив песочницу в цвет запёкшейся крови. Дети кричат, смеются, качаются на качелях на территории — обычный хаос беззаботности. А среди них Алиса. Она в голубом платьице, специально выбранном медсестрой, уже выцветшем, с вышивкой в виде морковки на груди, строит замок из песка. Её пальцы аккуратно разравнивают башни, будто она пытается создать что-то, что не рассыплется. Редкая возможность отдохнуть, а здесь её никто не трогает, лишь держат какое-то время.
Прокейн Грин наблюдает. Он притаился за дубом, его длинные пальцы впиваются в кору, оставляя царапины. Его впадины неподвижны и мрачны, как у змеи перед броском. Дыхание медленное, намеренно ровное, но в горле першит. Когда он видит Алису, у него течёт слюна – тягучая, как смола, оставляющая ожоги на его же подбородке. В приступах ярости изо рта вырывается пена – белая, с розовыми прожилками он прикусывает щёки до крови. В уголках рта скапливается густая слизь – сначала прозрачная, потом молочная, как гной. Он почти чувствует её вкус на языке: соль страха.
Сладость детской крови. Хруст тонких косточек. Он сжимает и разжимает кулаки, чтобы не выскочить из укрытия. Ногти впиваются в ладони - чёрные капли, не кровь, что-то гуще, падают на траву, будто под кожей шевелятся черви. Переходит в глубокую, неконтролируемую вибрацию – его челюсть стучит, зубы цокают, как костяшки домино. В моменты ярости всё тело содрогается – он роняет инструменты, ломает перья, оставляя синие чернильные пятна на рукавах. Грин обеспокоен. Не из-за людей — они для него мухи. Из-за себя. Он понимает, если начнёт, то не остановится и разорвёт её на части здесь, на детской площадке, и тогда… Его раскроют, ещё незапятнанные. Его лишат игры. Он хочет большего. Не просто съесть, а почувствовать. Чтобы она узнала, кто её пожирает. Чтобы испугалась.
Алиса мечтает стереть это место из памяти. Она боится, что песок вспыхнет, как порох. А ржавые лошадки закричат человеческими голосами. И тогда все узнают, что она слышала их всё это время. От размышлений сбоку что-то мерещится, и Алиса поднимает голову, будто чувствует взгляд. Грин замирает. Она всматривается в темноту за деревьями, но видит только тень, слишком длинную для человека. Две бледные точки, впадины чучела, с мешком на лице. Моргнув, тень исчезла. А на песке, где сидела Алиса, остаётся след — отпечаток ладони с меткой пики. Монстр от волнения опечатал даже землю.Грин отползает в кусты, его рвёт черной слизью. Он смеётся сквозь кашель - Какая же ты… вкусная.