со мной все так!

«Фейсбук» заморозил страничку Джейкоба, вероятно, из-за судебной повестки с требованием выдать все, что он когда-либо там публиковал. Однако же сын с самоубийственным упорством завел себе новую, под псевдонимом Марвин Гласскок, и начал добавлять в друзья весь круг своего общения. Он не делал из этого секрета, и я устроил ему разнос. Лори же, к моему удивлению, встала на сторону Джейкоба.

– Он остался совсем один, – заявила она. – Ему нужны люди.

Все, что Лори делала – всю свою жизнь, – она делала ради того, чтобы помочь сыну. Она утверждала, что теперь, когда Джейкоб оказался в полной изоляции, его «сетевая жизнь» была такой необходимой, неотъемлемой, «естественной» частью подросткового взаимодействия, что лишать его даже этого минимума человеческого общения было бы жестоко. Я напомнил ей, что штат Массачусетс задался целью лишить его намного большего, и мы сошлись на том, что необходимо ввести хотя бы некоторые ограничения. Джейкобу не разрешалось менять пароль, поскольку это лишало нас доступа к его записям и возможности их редактировать; он не должен был публиковать ничего, что имело бы даже самое отдаленное отношение к его делу, и, главное, ему было категорически запрещено выкладывать любые фото и видео: будучи опубликованы, они беспрепятственно разлетались по всему Интернету и могли с легкостью быть неверно истолкованы. Так началась игра в кошки-мышки, в которой вроде бы неглупый во всем остальном ребенок пытался шутить над своей ситуацией в выражениях достаточно расплывчатых, чтобы его отец не отцензурировал написанное.

Теперь к моей ежеутренней инернет-рутине добавилась перлюстрация того, что Марвин Гласскок опубликовал на «Фейсбуке» за ночь. Каждое утро я первым делом проверял свой имейл, после шел на «Фейсбук». После этого я забивал в «Гугл» запрос «Джейкоб Барбер» в поисках новостей по нашему делу. Затем, если все было спокойно, отправлялся бродить по просторам Интернета, чтобы хоть на несколько минут забыть о том кошмаре, в котором жил.