ГЛАВА 2

Золото заката струилось по священным иероглифам, когда Майя почувствовала - за ней наблюдают. Обернувшись, она увидела Его.

Он стоял в трех шагах от священной черты, которую ему как рабу запрещалось переступать.

Его босые ноги покрывала пыль дорог, а на груди красовался ошейник с печатью храма.

-Ты осмелился войти в святилище, нечистый? - голос жрицы дрогнул, нарушая священную тишину.

Он упал на колени, но взгляд его горел.

-Прости, о Прекрасная Небет-Аа. Твой слуга пришел чистить жертвенные чаши.

Майя сжала анх в руках. По закону, она должна была позвать стражу. Но что-то в его карих глазах, напоминающих священных соколов, заставило ее замереть.

П/А (Анх (также известен как «ключ жизни», «ключ Нила», «бант жизни», «узел жизни», «крест с петлёй», «египетский крест») — символ Древнего Египта, представляющий собой крест, увенчанный сверху кольцом)

***

-Как ты осмелился играть для меня? - шептала Майя в следующую ночь, когда их пальцы случайно соприкоснулись у фонтана.

- Разве песня соловья запретна для луны? - ответил он, и его пальцы вновь заиграли на тростниковой флейте.

Мелодия лилась, как воды Нила, омывая ее душу. Майя закрыла глаза - впервые за годы строгого служения позволяя себе просто чувствовать.

-Прекрати! - вдруг вскрикнула она, но ее руки дрожали, -Ты знаешь, что за такой взгляд фараон прикажет вырвать тебе глаза.

Музыкант улыбнулся, и в этой улыбке было больше смелости, чем у всех воинов Египта. Пусть вырвут. Я все равно буду видеть тебя во снах."

В последующие дни их встречи были наполнены украдкими взглядами случайными касаниями и тяжёлыми вздохами.

Их переполняла запретное желание коснуться друг друга, но разница в статусе играла против.

-Сегодня меня посвящают в таинства Исиды, - прошептала Майя в их последнюю встречу. Ее золотые браслеты звенели, как цепи,- После этого мое тело станет неприкосновенным даже для фараона.

-Бежим! В пустыню, в Нубию, куда угодно! - Он схватил ее за руку, нарушая все запреты.

-Ты обезумел! - она попыталась вырваться, но его ладонь была такой теплой,- Я - дочь верховного жреца. Мое место здесь.

-А мое место - у твоих ног,- он упал перед ней на колени,- Но даже боги не в силах запретить мне любить тебя.

- Поднимись,- Майя подняла парня,- луге и звёздам не суждено сиять на одном небосклоне.

-А вдуг суждено,- тихо прошептал парень и медленно приблизился к запретным лепесткам губ.

Всё это время из-за одной из колон, за ними наблюдал фараон. Мужчину переполняла ярость, видя как жалкий раб касается губ той кого он считал своей собственностью.

Не говоря ни слова он лишь взмахнул рукой..

Когда стража ворвалась в сад, они застали невероятное - верховную жрицу в объятиях раба.

-Во имя фараона! - загремел командир.

-Я прокляну каждого, кто посмеет его тронуть!- Майя встала между воинами и музыкантом.

Но даже ее священный статус не смог остановить меч палача.

-Прости...- хрипел музыкант, когда клинок пронзил его грудь. Его кровь окрасила белоснежные одежды жрицы.

- Это ты прости меня,- рыдала девушка прижимая к груди окровавленное тело раба.

Когда парень издал последний вздох и обмяк, взгляд девушки стал ледяным и наполненным ненавистью.

Тоже момент она достала из потайного кармана маленький, золотой флакон увенчанный красивым изумрудом.

Когда Майя поднесла к губам флакон с ядом, стражники отпрянули в ужасе.

-Глупая девочка! - закричал верховный жрец, -Ты губишь свою бессмертную душу!

Но она уже не слышала ничего. Ее губы слились с устами возлюбленного в последнем поцелуе, когда яд начал свое дело.

-Мы встретимся... в полях Иалу... - прошептала она, падая бездыханной, в объятия которых она так желала

П/А (Поля Иалу (Иару) в древнеегипетской мифологии — часть загробного мира (Дуата), где праведники обретают вечную жизнь и блаженство после суда Осириса)

***

Майя резко открыла глаза. Солнечный свет заливал комнату, окрашивая деревянные стены в теплые медовые оттенки.

Она лежала неподвижно, словно парализованная, все еще ощущая на губах горьковатый привкус яда, а в груди — разрывающуюся боль от потери. 

-Это был всего лишь сон...

Она медленно подняла дрожащую ладонь к груди. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки ребер. Губы сами собой шептали: 

- Мы встретимся... в полях Иалу... 

От этих слов по спине пробежали мурашки. 

Майя зажмурилась, пытаясь вспомнить лицо музыканта — но в памяти оставались только его глаза.

Глубокие, карие, с золотистыми искорками, словно закат над Нилом. Совершенно не похожие на голубые глаза Маркуса.

Она резко села на кровати, сглотнув ком в горле. 

- Что со мной?!

Руки сами собой потянулись к сумке. Ноутбук открылся с тихим щелчком, пальцы застучали по клавиатуре, записывая каждую деталь, каждую эмоцию, пока сон еще не растаял, как утренний туман. 

"Он играл на флейте... его руки были покрыты шрамами... он назвал меня "лучезарной"...

Строки росли, а сердце бешено колотилось, словно предупреждая — это не просто сон.

— Уже проснулась? — В дверь заглянула бабка Таня, держа в руках дымящийся травяной чай. Ее глаза блестели, будто она знала больше, чем говорила. — Тогда идем завтракать. 

Майя захлопнула ноутбук, чувствуя, как жар разливается по щекам. 

— Я... я сейчас. 

Когда шаги старушки затихли, она снова прижала ладонь к груди. 

"Кто ты?" — мысленно спросила она того, чьего лица не помнила, но чья душа, казалось, навсегда оставила след в ее собственной. 

А за окном, в лучах утреннего солнца, пролетела птица с песней, похожей на звук флейты... 

Майя сидела за грубым деревянным столом, сжимая в ладонях теплую глиняную кружку.

Пар от травяного чая щекотал лицо, но не мог прогнать дрожь, пробегавшую по спине всякий раз, когда перед глазами всплывали те самые карие глаза. 

— Что-то ты сегодня бледная, птаха, — бабка Таня шлепнула перед ней тарелку с дымящимися драниками. — Словно привидение видела. 

Майя вздохнула, разминая вилкой золотистую корочку. 

— Сон... странный сон. 

Старушка прищурилась, усаживаясь напротив. 

— Ну-ка, выкладывай, — она сделала глоток чая, — а то у меня свои дела есть, небось козу доить надо. 

И Майя рассказала. 

О белоснежных одеждах жрицы, о музыканте, чьи пальцы знали лишь флейту да тяжелый труд, о поцелуе, который стоил им обоим жизни.

Голос ее то становился тише, когда речь заходила о его глазах, то срывался, когда она вспоминала, как его кровь окрасила ее руки. 

— И самое странное... — Майя прижала ладонь к груди, — здесь до сих пор болит. Будто это было на самом деле. 

Бабка Таня отложила ложку, ее морщинистое лицо стало серьезным. 

— Сны, детка, они как письма из другого мира, — она потянулась за полотенцем, вытирая руки. — Одни — просто пустая болтовня души, а другие... 

Она замолчала, глядя куда-то за спину Майи. 

— Другие — это отголоски того, что было. Или того, что будет. 

Майя почувствовала, как по спине побежали мурашки. 

— Вы хотите сказать, что это... 

— Я ничего не хочу сказать, — бабка резко встала, хлопнув ладонью по столу. — Но если сердце ноет, значит, было что-то настоящее. 

Она направилась к двери, но обернулась на пороге: 

— Только смотри, не перепутай прошлое с будущим. А то эти дурацкие сны иногда так морочат голову... 

И, бросив последний многозначительный взгляд, вышла во двор, оставив Майю наедине с невысказанными мыслями и чашкой остывающего чая. 

Майя подошла к окну. За ним расстилалось деревенское утро — куры копошились в пыли, старая яблоня роняла спелые плоды, а где-то вдалеке слышался перезвон колокольчиков — стадо шло на водопой. 

Она снова прикоснулась к груди. 

*Кто ты?* 

И почему мысль о том, что где-то в этом мире могут существовать те самые глаза, заставляло ее сердце биться так бешено? 

После завтрака Майя собрала посуду, но бабка Таня отмахнулась, вытирая руки о передник: 

— Не трудись, птаха. Сходи-ка ты лучше к озеру — день-то какой выдался, жаркий. Водица тебя успокоит. 

Майя хотела было возражать, но старушка уже повернулась к печи, всем видом показывая, что разговор окончен. 

День у озера прошел в тщетных попытках забыть. Майя бросала плоские камешки, считая круги по воде, купалась до мурашек на коже, даже пыталась петь — все, чтобы не думать о тех глазах. 

К вечеру ей наконец удалось убедить себя: 

— Просто игры разума. Усталость. Стресс.

Тропинка к дому казалась знакомой уже, хотя Майя провела здесь всего сутки. Бабка Таня встретила ее на крыльце, окинув оценивающим взглядом: 

— Видать, водица тебя все же успокоила. Теперь беги-ка в летний душ, — она указала на небольшую пристройку за домом, откуда валил пар. — Вода нагрелась на славу. 

Струи горячей воды смыли с кожи остатки тревоги. Майя стояла, запрокинув голову, позволяя влаге унести последние обрывки странных мыслей.

Запах березового веника, висевшего рядом, наполнил легкие свежестью. 

Когда девушка закончилась водными процедурами, хозяйка дома пригласила её к столу.

На столе дымилась чугунная сковорода с картошкой и грибами, пахнувшими лесом и солнцем. 

— Всё с утра собрала, — похвасталась бабка Таня, накладывая Майе горку. — Ты ж не пробовала еще моих белых с чесночком. 

За чашкой душистого чая с медом бабка Таня прищурилась, и её морщинистое лицо вдруг озарилось озорной улыбкой. 

— А вот в мои-то восемнадцать... — начала она, обмакивая кусок хлеба в топлёное молоко. — Был у нас в деревне парень — Степан. Красавец писаный, косая сажень в плечах, да и гармонист первый на всю округу. 

Она хитро подмигнула Майе: 

— Каждую субботу после бани выходил он на крыльцо, гармонь в руки — и ну заводить! Вся деревня сбегалась. А у меня тогда косы до пояса были, белые да густые, как пена на молоке. 

Бабка Таня задумчиво провела рукой по своим теперь коротким седым волосам: 

— И вот однажды, на Троицу, подходит он ко мне после плясок, весь красный как маков цвет, и суёт в руки букет — не просто какой, а весь из полевых цветов, да лентами перевязанный. «Танюха, — говорит, — выходи за меня». 

Майя замерла, увлечённая рассказом: 

— И что же вы? 

Старушка громко рассмеялась, хлопнув ладонью по столу: 

— А я ему в ответ: «Степан, да ты пьяный!» А он как заартачится: «Нет, говорит, трезвее не бывал!» Ну, думаю, проверю. «Ладно, — говорю, — если завтра с похмелья повторишь — замуж пойду». 

Она покачала головой, вспоминая: 

— Наутро вся деревня под нашими окнами собралась. Вышел мой Степан, бледный как смерть, гармонь на плечо — и давай под моим окном «Камаринского» выводить! А потом как рявкнет на всю улицу: «Танька, выползай, за тобой сваты пришли!» 

Майя не смогла сдержать улыбки: 

— И вы вышли? 

— А как же! — бабка Таня ударила кулаком по столу, зазвенели чашки. — Только вот незадача — мой-то отец как услышал, так с ружьём выскочил! «Ты, — кричит, — дочку мою на весь мир осрамил! Теперь женись!» 

Старушка залилась смехом, вытирая слезы уголком фартука: 

— Вот так мы и сыграли свадьбу. Пятьдесят три года прожили, царство ему небесное. А ту самую гармонь — видишь, на полке? — она указала на старинный инструмент под потолком. — До сих пор храню. Иногда, когда тоска возьмёт, пальцами по клавишам проведу... 

Её голос дрогнул, и на мгновение в избе повисла тишина. Потом бабка Таня шумно вздохнула и допила чай: 

— Эх, молодость... Ты, Майя, не думай, всё у тебя ещё впереди. И любовь настоящая тоже. 

В её глазах вдруг мелькнуло что-то мудрое и понимающее, будто она знала о сне Майи больше, чем показывала.

Но старушка лишь поднялась, чтобы поставить чайник, оставив девушку размышлять над её словами.

Дальше под кружку чая разговор шел ещё увлекательные.

Майя слушала, улыбаясь историям о деревенских свадьбах, о том, как бабка Таня впервые увидела поезд, о тайных свиданиях у этого самого озера... 

Так не заметив, они просидели до глубокой ночи, пока старушкой в плеснув руками не направила девушку спать.

Постель встретила Майю прохладной простыней. Она потянулась, осознавая приятную усталость во всем теле. 

— Ни о чем не думать...

Сон накрыл ее, как теплая волна, унося в мир без снов, без тревог, без карих глаз... 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ, БУДУ ПРИЗНАТЕЛЬНА ЗА ЗВЁЗДЫ И КОММЕНТАРИИ.