19.

Диана сидит рядом с Виктором, слушает его рассказ и почти не замечает, как ногти впиваются в ладонь. Она изо всех сил старается удержать себя на месте, но желание пойти к Фраю, обнять его, хоть как-то поддержать, снова и снова толкает её вперёд. За последние недели, проведённые практически бок о бок, они стали не просто напарниками. Теперь они друзья. И его горе сейчас является и её горем. Оставлять его одного кажется предательством.

Друзья.

Каждый раз, когда в голове мелькает это слово, она поднимается со стула. Но Виктор, видя её порывы, каждый раз мягко, но настойчиво останавливает её.

– Дай парню время, – упрямо повторяет он. – Это важно.

Он говорит спокойно, но твёрдо, убеждая её, что Фраю просто необходимо побыть наедине со своим горем.

– Послушай, Диана. Когда человек сталкивается с такой потерей, первое, что ему нужно, это пространство. Не потому, что он не хочет нас видеть или потому, что он безразличен нам. А потому что сейчас его психика защищается. Сейчас Фрай в таком состоянии, что любое слово может ранить сильнее, чем молчание. Когда человек теряет близкого, первые часы самые острые. Внутри всё кричит, и ему нужно выплеснуть это самому, без свидетелей.

Диана кивает, соглашается, но через минуту снова рвётся с места, не в силах сдержаться.

– Если мы будем рядом, он будет вынужден сдерживаться, подбирать слова, реагировать на нас. А у него нет на это сил.

Он делает паузу, чтобы она успела уловить смысл, и продолжает мягче:

– Это не значит, что мы его бросаем... Пойми. Наоборот. Мы должны быть рядом, но чуть в стороне. Чтобы он знал: стоит ему протянуть руку, и мы тут же появимся. Сегодня ему нужно побыть наедине с болью, чтобы она не разорвала его изнутри. А завтра, послезавтра, мы будем рядом, и тогда он сможет принять нашу поддержку.

Он смотрит ей прямо в глаза и говорит:

– Поверь, это не жестокость. Это уважение к его горю.

Слёзы текут по её лицу бесконечным потоком. Она не успевает вытирать их, щеки и так уже обожжены солью. В каждой его фразе, в каждом воспоминании она слышит отголоски собственного прошлого, и ей чудится, что вместе с Фраем она снова теряет Макса. Беременность делает её ещё более уязвимой. Любая тень, любое слово отзывается болью.

Виктор, заметив это, отодвигается от стола и подходит ближе. Его руки сжимают её плечи осторожно, но крепко. От этого тепла её дыхание постепенно замедляется. Она вжимается в его грудь, а потом сама прижимает его к себе, словно боится, что он растворится в воздухе.

– Любимый, ты же меня никогда не оставишь? – она чувствует, как собственный голос предательски дрожит.

Виктор хмурится, явно не понимая, откуда у неё эта мысль.

– О чём ты? – он берёт её за руки, глядя прямо в глаза. – Конечно же, я тебя не оставлю. Ты носишь нашего ребёнка. Неужели думаешь, что я смогу отвернуться от вас?

Его губы приятно касаются её щеки.

– Нет. Конечно, нет, – Диана качает головой, но не отпускает его рук. – Просто у меня дурное предчувствие... Что ты думаешь о мутных? Почему они так поступили с Касымом? Это же так жестоко. Может, это предупреждение?.. Я больше не знаю, чему верить.

– Успокойся, малышка, – она видит, как Виктор старается, чтобы голос звучал уверенно. – История странная, согласен, но мы ведь не знаем всех деталей. Пока рано делать выводы и тем более бросаться в действия.

Она вслушивается в его слова, но внутри остаётся пустота. Ей нужны не доводы, а что-то, за что можно уцепиться. И Виктор наверняка это чувствует. Он делает паузу и вдруг улыбается, будто вспоминает что-то важное.

– Посмотри, что у меня есть, – он снимает рюкзак со спинки стула и опускается на колени перед ней. Несколько секунд копается внутри, и вот в руках у него странный предмет. – Узнаёшь?

Он поднимает фен, тот самый, что добыл в старом городе Карл. Он рассказывал об этой находке утром. Оказывается, Виктор выменял его на новые зимние сапоги, которые заполучил как запасную пару, став начальником штурмового отряда. Разве не очевидно, что для него эта вещица, куда ценнее.

Виктор подключает фен в розетку и включает. И протягивает ей. Воздух оживает, тёплая струя касается её ладони.

– Вот. Им сушат волосы.

Диана смотрит на фен широко раскрытыми глазами. В памяти всплывают строчки из старой книги о быте людей на старой Земле, когда-то давно ею прочитанной. Она даже мечтать не могла, что когда-нибудь сможет держать это в руках.

– Ты не представляешь, как это круто! – она улыбается сквозь слёзы, берёт фен и подносит руку к горячему потоку. – Я так давно мечтала об этом! Когда утром ты рассказал...

Смех вырывается неожиданно, звонко, и Виктор улыбается вместе с ней. В комнате становится светлее не от лампы, а от эмоций. На миг всё вокруг будто возвращается в норму.

Она решает сразу же опробовать подарок. Идёт в соседнюю комнату, приносит таз с водой и моет голову. Через несколько минут фен наполняет пространство мягким шумом, а волосы колышутся в разные стороны от горячего потока.

Диана водит феном над волосами, и тёплый воздух сушит пряди быстрее, чем она ожидала. На щеках ещё остаётся соль недавних слёз, но в груди становится легче. С каждой секундой исчезает липкое чувство страха, уступая место простому человеческому счастью. Она смотрит на Виктора и улыбается ему впервые за весь день по-настоящему.

Мысли всё ещё полны тревог, но сейчас, в этот короткий миг, они отступают. Она чувствует, что не одна, что рядом есть человек, готовый быть опорой. И этот странный, незнакомый прибор в её руках становится не просто подарком, а доказательством того, что мир ещё способен давать радость.

Диана выключает фен, убирает его на стол и садится рядом с Виктором. Волосы уже сухие, и от них идёт лёгкое тепло, но в груди всё ещё шевелится тревога. Она прижимается к нему сильнее, чувствуя его плечо, и неожиданно ловит себя на мысли, что хочет сказать вслух то, о чём пока боялась даже думать.

– Знаешь, – она берёт его за руку, – я понимаю, что пока рано об этом говорить... но всё время думаю... Как мы назовём ребёнка?

Слова сами вырываются, и ей даже становится неловко. Но она уже сказала и теперь ждёт его ответа, вглядываясь в лицо Виктора.

– Ну... – тянет Виктор. – Если родится мальчик...

– Уверена, что мальчик, – она не хочет показаться безумной, но иногда ей кажется, что она даже слышит его голос.

Виктор вздыхает. Его взгляд задерживается на ней дольше обычного, и сердце Дианы замирает в ожидании.

– Тогда может быть Фрай?

Она застывает. От волнения воздух словно упирается в горло, не давая вдохнуть. Имя ударяет в самое сердце, и внутри всё сжимается. Она не знает, что ответить. Ведь сама боялась предложить именно это.

– Я ведь и правда чуть не поверил, что эти монстры нам не враги.

Фрай сидит на диване в кабинете своего покойного деда, вцепившись в горячую кружку. Как и всегда комната наполнена пылью и запахом сырости. На стенах ещё висят портреты предков, чьи глаза будто следят за каждым его движением. Теперь это кабинет коменданта Иванова, но воспоминания о прошлом давят на него сильнее, чем чужое присутствие. Он чувствует каждую складку ткани под собой, жёсткость обивки, неловкость в собственных коленях, которые дрожат сами по себе.

– Даже сейчас, мне иногда кажется, что Виктор был прав, говоря о... мутных, – говорит он, уставившись в кружку. Слова с трудом проходят через сухое горло. – Но то, что они сделали с Касымом... может, это была случайность? Может, они не всесильны и не всегда могут воскресить человека?

– Воскресить? Хм, – Иванов усмехается, поднимаясь с кресла. Он забирает у него пустую кружку, подходит к столу с закипевшим чайником, разливает кипяток и снова протягивает её Фраю. Сам садится за стол, поддувает в кружку и делает глоток. – Ты наивно полагаешь, что можно простить всех? А я скажу тебе: это невозможно. Рано или поздно, придётся выбрать правильную сторону. Свою сторону, понимаешь? Или ты за Виктора и мутных, или ты за нас – твоих братьев колонистов. Мы всё-таки одна семья, знаешь ли... Благородные позывы не спасут от насилия. От насилия может спасти только насилие. Твой дед Артур тоже так считал, и ты это знаешь не хуже моего, парень. А ведь это он заразил меня этой идеей.

Иванов делает паузу, позволяя своим словам настояться в воздухе. Фрай крепче сжимает кружку, ощущая жар в ладонях.

– И знаешь, что, вот тебе мой совет: никогда, слышишь, никогда не давай слабины, потому что ни один из этих твоих прекрасных позывов не спасёт тебя в схватке за жизнь. Твою жизнь, Фрай.

Фрай, слушая, молча кивает. В голове у него бушует ураган мыслей. Он чувствует, как идеи о прощении сталкиваются с яростью. Смерть Касыма – это не просто потеря самого близкого человека; это удар по всему его мировосприятию. Он задаётся вопросами: что значит быть человеком в этом мире? Что значит иметь ценности, когда всё вокруг рушится? Он начинает осознавать, что, возможно, он должен выбрать не только сторону, но и свою мораль.

– Подумай над моими словами, сынок. И не дай чужаку, совершенно нас не знающему, не прожившему весь этот ужас, что пережили наши отцы и деды, заморочить тебе голову... Поверь, я знаю, что для тебя значил Касым...

– И сейчас значит.

Фрай глотает воду, обжигая язык. Иванов садится напротив и продолжает:

– Само собой, сынок. Само собой, – Сергей бросает взгляд на молодых Нину и Алекса, молча стоящих у стола коменданта. Юные колонисты, как и Фрай недавно вступили в бригаду возмездия. – Мы все объединены одной бедой и готовы решить этот вопрос раз и навсегда. Есть способ...

Фрай чувствует, как в нём щёлкает что-то. Он понимает, о чём идёт речь, и готов выбрать верную сторону прямо сейчас. Слова вырываются сами:

– Я кое-что нашёл... в старом городе. В тех бесхозных западных складах. Там пусто, но есть щель в полу. Она ведёт вниз...

В этом пространстве, наполненном воспоминаниями о доблести и потерях, Фрай ощущает, что выбирает не только сторону, но и своё собственное будущее. Он, не колеблясь ни минуты, рассказывает о своей ночной находке в старом городе, от чего у Иванова начинают блестеть глаза. В свою очередь, Иванов делится деталями плана уничтожения всего заброшенного поселения, вместе с ненавистными монстрами.

К столу подходят Нина и Алекс. Они стоят рядом, серьёзные и напряжённые. Алекс первым нарушает тишину.

– Ты веришь, что эти мутные могут быть добрыми? Они ведь убили Касыма. Как ты можешь сомневаться?

Фрай вздыхает, чувствуя, как на него давит вопрос.

– Я не знаю, Алекс. Может, это всё не так просто, как кажется. Но если я приму сторону насилия, стану ли я лучше их?

– В этом мире лучше – это то, что поможет выжить, – вмешивается другой колонист, Нина. – Мы не можем позволить себе слабости.

Фрай смотрит на них, чувствуя, как внутренний конфликт накаляется. Он понимает, что не все его друзья согласны с его взглядами, и это заставляет его сомневаться в своей правоте.

– Я просто... хочу понять, – говорит он, и его голос дрожит. – Хочу знать, что правильно.

Диана давно уже спит, её дыхание ровное и спокойное доносится из соседней комнаты. Виктор сидит в своём кабинете, уткнувшись в старенький планшет и ловит себя на том, что завидует этой простоте сна. Книга, случайно скачанная из местного подобия интронета, не вызывает у него ни интереса, ни удовольствия. Автор ему неизвестен, и он даже допускает, что это кто-то из колонистов пробует силы в литературе. Сюжет кажется надуманным, растянутым, но Виктор не любит бросать начатое. Незаконченные истории раздражают его сильнее, чем скука.

Бледный свет экрана выхватывает из темноты углы комнаты, отбрасывает на стены длинные тени. В воздухе стоит запах самогона, смешанный с пылью на старой мебели. Полбутылки уже нет, и он снова подливает себе. Напиток ожидаемо не сильно обжигает горло, да и не приносит облегчения. Слова на экране теперь сливаются в единое пятно, и он ловит себя на том, что думает вовсе не о книге, а о Фрае. Бедный мальчишка, потерявший последнюю надежду на что-то светлое.

«Что это – судьба или случайность?» – думает Виктор. – «И есть ли вообще разница? Может ли человек выбирать, или всё уже решено за него? Можно ли поступить правильно, если потом всё равно окажется, что это привело к трагедии? И есть ли у кого-то право на второй шанс?»

Вопросы роятся в голове, и он знает: на них веками искали ответы философы, но ни один ответ не удовлетворял простого человека. Алкоголь спутывает мысли, но не глушит их.

Он закрывает глаза и видит Тамару. Рыжие волосы, улыбка, лёгкий жест рукой, когда она ложилась в крио-капсулу. Подмигнула ему перед тем, как запустить программу заморозки. Он хотел чаще общаться с ней после экспедиции, хотел поговорить и сказать то, что так долго откладывал. Но когда он проснулся, её тело уже было холодным и неподвижным.

Он понимает, что это уже не та любовь, что была когда-то в юности и, возможно, даже не тоска по ней самой. Диана спит в соседней комнате, и её присутствие в жизни для него настоящее, живое, взаимное. Но сожаление о Тамаре всё равно остаётся. Не о несбывшейся жизни вместе, а о том, что судьба оборвала возможность, не дав им даже попробовать. Он уверен, что это чувство не измена его нынешней привязанности, оно лишь напоминает, что у каждого есть своя потеря, которую невозможно исправить.

«Неужели я больше никогда не увижу твоей улыбки? Не услышу твой голос?» – думает он, обращаясь к образу, который сам же и хранит в памяти.

Воспоминания накатывают одно за другим: смех, короткие шутки, редкие минуты, когда они делили радости и печали. Каждый фрагмент – новый слой боли. Он прекрасно понимает, что жизнь не обязана быть справедливой. И всё же каждый раз, когда он возвращается к этим мыслям, к груди поднимается уже знакомое чувство.

Вина, смешанная с бессилием.

Он делает ещё глоток, но вкус уже не имеет значения. В комнате тихо, только его дыхание и редкий скрип кресла. Виктор смотрит на экран, но буквы больше не складываются в слова. Всё, что он видит, это лицо Тамары. И всё, что слышит, её смех, растворяющийся в пустоте.

Всю ночь Тамара просчитывает варианты. Она теперь понимает, как это удобно больше не нуждаться во сне. Как это эффективно – действовать без усталости. Решение принято ещё в первый день испытаний шаттла: она должна выйти на контакт с Виктором. Вопрос лишь в том, каким образом.

Свет медленно разливается по комнате, вытесняя остатки ночной тьмы. За прозрачной стеной комнаты оживает город: влага испаряется с плит, воздух наполняется ровным гулом дронов, где-то вдалеке включаются насосы орошения. Листья на деревьях колышутся под ветром, и этот механический утренний ритм кажется ей правильным. Она отключает терминал, отходит к стене и решает: сегодня на работу она не пойдёт. Ей нужно время, чтобы пройтись по парку на окраине и обдумать детали.

И вдруг в голове звучит знакомый голос:

«Неужели я больше никогда не увижу твоей улыбки и не услышу твой голос...»

Она узнаёт его сразу. Виктор.

«Виктор, это ты? – произносит она мысленно, но направляя поток ему. Ей и раньше казалось, что она чувствует его в сознании, но ей сложно было в это поверить, ведь Тед утверждал, что пыльца на него не подействовала, не затронула его сознание. – Ты слышишь меня?»

Ответ не заставляет себя долго ждать:

«О, Тамара, я понимаю, что это всего лишь мои пьяные галлюцинации, но как же я рад всё-таки тебя услышать».

Она не меняется в лице, не позволяет себе ни улыбки, ни слёз. Она знает, что её хладнокровие – не отсутствие чувств, а их иная форма. Тамара хранит воспоминания не ради себя, а ради... задачи, в которой они становятся инструментом.

Она уточняет:

«Нет, Виктор. Это действительно я».

«Я... эм... Да, понимаю. Я только хотел бы извиниться, что не спас тебя... наверное, это подсознание решило сыграть эту злую шутку со мной...»

Она отмечает в его голосе сомнение и слабость. Это может быть полезно.

«Виктор, я здесь, – говорит она спокойно, без эмоций. Хотя понимает, что для него это может прозвучать странно. – Ты должен поверить».

В памяти всплывают образы: их прогулки, разговоры, смех. Она не испытывает к ним прежней теплоты, но использует их как инструмент, чтобы удержать контакт. Эти воспоминания становятся для неё не источником боли, а подтверждением: связь возможна. Память для неё больше не личная боль, а ресурс. Чувства не исчезли, они перестроились в расчётливую ясность.

Алкогольный дурман постепенно уходит, и в голове проясняется до болезненной четкости. Виктор вскакивает со стула, хватается за виски, проходит по кабинету взад-вперёд. В груди чувствует тревожный гул, от которого не скрыться.

– Тамара... как же так? – слова срываются с губ вполголоса. – Это правда или сон? Ты меня слышишь?

Голос Тамары снова в его голове:

«Виктор, ты здесь? Не молчи. Скажи что-нибудь...»

Он застывает, спина покрывается холодным потом. Этот голос слишком реален. Словно она стоит рядом.

– Я слышу... но не верю, – бормочет он. – Чёрт. Тамара?

Мысль пронзает, как ржавая игла: он разговаривает сам с собой. Сходит с ума. Но чем дольше держит образ Тамары в сознании, тем увереннее становится – это не бред.

Он не сразу, но понимает, что именно делает не так. Сосредоточившись на образе Тамары, Виктор продолжает мысленно:

«Я слышу тебя, но не понимаю, как это возможно. Я не стал мутным, даже после нападения пыльцы».

Только теперь он понимает, что это похоже не на слова. Даже не совсем мысли. Скорее – образы в голове. А голос дорисовывает его сознание.

«Я знаю, что ты сомневаешься. Но мне нужно было связаться. Есть то, что я должна тебе рассказать. Но теперь у нас есть время».

«Тамара... ты там по своей воле? Ты реально жива?» – вопрос звучит глупо, но другого он не находит.

«Я реальна. Не в той оболочке, что раньше, но моё сознание цело. Я чувствую себя другой, но всё ещё собой».

Виктор застывает посреди комнаты. Память с болезненной яркостью выдает слова доктора Сэмюэла о его измененной крови. Пыльца не превратила его в монстра, но наделила его чем-то иным. Быстрое заживление ран было лишь первым признаком. Телепатия – вот следующее свойство. Других он пока не обнаружил.

«Так вот как это работает», – проносится у него в голове, он чувствует, как улыбка сама расползается по его лицу. Неуверенная, почти безумная улыбка. Он подносит пальцы к вискам, словно пытаясь физически усилить хрупкую связь. Главный страх – не потерять её, а очнуться и понять, что это был всего лишь яркий сон. Если бы кто-то увидел его сейчас, точно принял бы за сумасшедшего.

«Если ты об общении мутных, о нашем с тобой общении, то да, это происходит примерно так», – отзывается Тамара.

«То есть теперь ты слышишь все мои мысли?» – Виктору становится немного не по себе.

«Мм... не совсем. Только те, что ты намеренно направляешь мне. Случайные мысли – это просто шум».

«Но как мне контролировать это? Может ли кто-то ещё нас услышать? Кто-нибудь из... ваших?» – Виктор напрягается, осознавая потенциальную опасность.

«Именно об этом я и хотела поговорить. Тебе нужно научиться основам. Первое правило: не упоминай имен, пока не убедишься в полной безопасности канала».

«Понял», – мысленно кивает он, но не удерживается. – «А кто тебя научил всему этому? У тебя есть там... друг... или может наставник?»

В ответ он чувствует, а не слышит, её легкую ухмылку. «Неужели ты все ещё ревнуешь, Виктор?»

Он фыркает, но внутри сжимается.

«Я? Это просто вопрос безопасности. Любопытство. И вообще, ты сказала – никаких имен, а сама... – он отступает, чувствуя себя уличенным. – Я просто хочу знать».

«Каждому новичку помогают адаптироваться. Моим наставником стал Тед. Тот самый, что встретил тебя после приземления».

Имя режет слух. Виктор морщится. Медленно возвращается к столу и опускается в кресло, подпирая голову руками. Усталость и остатки алкоголя наваливаются тяжестью, но он изо всех сил сопротивляется сну.

«Я обращаюсь к тебе напрямую. Это канал, который улавливаешь только ты. Сейчас покажу, как его закрепить».

Тамара начинает объяснять механизм «настройки» канала, принципы мысленной фокусировки. Он старается повторять её инструкции, мысленно произнося бессвязные фразы, направленные только на один приемник. Через какое-то время силы окончательно покидают его.

– Я схожу с ума... – шепчет он, уже сам не понимая, кому это адресует.

Тамара чувствует это и говорит, что на сегодня достаточно. Они договариваются, что следующую связь инициирует она. Он кивает, будто она может видеть.

Когда обрывки её голоса окончательно растворяются в тишине, Виктор поднимается и идет в спальню. Он останавливается на пороге, глядя на спящую Диану. И в этот момент на него обрушивается тяжелое, давящее чувство вины. Оно не связано с конкретным поступком. Оно рождается из самого факта этой связи, из того, что за последний час в его душе ожили чувства, которые он считал похороненными в прошлом. Он не может и не хочет давать им названия – любовь, привязанность, тоска. Он просто смотрит на Диану и чувствует себя предателем.

Всё это время он был рядом с другой. Час мысленного разговора, и он снова запутан. Он любит... Но кого? Диану? Тамару? Обеих? Или никого... А может это болезнь, превращающая его в мутного?

Он разворачивается, берет с кресла покрывало, гасит свет и возвращается в кабинет. Он ложится на короткий диван, сворачивается калачиком, пытаясь согреться. Мысли о Тамаре, о Диане, о собственной измененной природе смешиваются в хаотичный вихрь, пока он наконец не проваливается в беспокойный, лишенный глубины сон. Его последнее смутное ощущение – это не любовь к одной из них, а растерянность человека, стоящего на краю двух миров, не принадлежащего до конца ни одному из них.