Глава 30. Иным становится тот, кто в четырех стенах рос

«Нет тюльпана без корня, как нет благородства без испытаний.»
Флодренская пословица

Боль.

Необузданная.

Разрывающая изнутри, жаждущая вырваться наружу.

Режущая. Ноющая. Нескончаемая.

Лисандр чувствовал её. Но для Седрика все кончилось. Его убили. Прямо на его глазах. Ладонь, минуту назад горячая и отзывающаяся слабым движением под пальцами Лисандра, лежала безжизненно и хладела с каждым мгновением.

Юноша бесцельно провел пальцами по бледным костяшкам чужой руки, силясь вернуть жизнь тому, кто ушел навсегда. В животе Седрика зияла дыра. Эта рана, все ещё кровоточащая, вынуждала Лисандра отводить взгляд и... не сдерживать слезы.

Они больше не дышали одним воздухом. Не делились переживаниями. Не лелеяли общие мечты. Теперь навечно разделились их пути, их битвы, их миры.

Если тот, ради кого Лисандр оборонялся, покинул его... какой прок защищаться?

Зачем подчиняться страху?

Зачем думать о последствиях?

Зачем пытаться выжить, когда еще один смысл этого мира рушится под ногами?

Лисандр сжал челюсти. Его плечи дрожали, и дрожь эта шла не от холода снаружи — от ярости изнутри, что кипела и не находила выхода.

Пламя Амелии вспыхивало где-то позади рьяными всплесками, одаривая двоих последним теплом. Однако... для Седрика оно опоздало. Зато его яркости хватило, чтобы выдернуть Лисандра из оцепенения.

Он медленно поднял голову. Мир расплывался в слезах, превращаясь в грубые мазки. Сквозь эту пелену Лисандр видел лишь фигуры — тени Инквизиции, тени, укравшие ещё одну жизнь.

Тени, которые следовало стереть. До последней.

И вода внутри него, таящаяся и обуздываемая все это время, прорвалась наружу, как взбесившаяся река, сметающая плотину.

Лисандр поднялся. Реальность за гранями его боли превратилась в размытое пятно, обратилась акварелью, по которой провели мокрой кистью. Слышался лишь гул крови в висках и разрывающий воздух треск огня Амелии.

И в одном из таких зловещих отблесков пламени показался он.

Гирсом Беллфлауэр.

Ведающий стоял в стороне, взирая на все, как со своей личной трибуны. Он смаковал зрелище, холодно разглядывая каждого бьющегося за свою сторону, словно те были фигурами на доске. Он был изваянием, но все еще живым. Застывшим, но дышащим, ожившим монументом собственной незыблемой власти.

Инквизитор не вмешивался. Выжидал момент.

Но голова его едва дрогнула, когда Лисандр поднялся. Точно хищник, уловивший новое движение в привычной картине бойни. Будто Беллфлауэр узрел в юноше — или на нем — нечто, достойное его пристального внимания.