Хищник.
Дорога до дома Николь, обычно занимавшая не больше двадцати минут, в тот вечер растянулась в бесконечную, зыбкую паузу. Время текло, как густой, чёрный мёд - медленно, липко, затягивая с каждым шагом. Каждый звук - далёкий гудок машины, скрип моих же ботинок по асфальту, собственное дыхание - отдавался в ушах преувеличенно громко, будто мир прислушивался вместе со мной. Я шла, уткнувшись взглядом в спину Николь, и ощущала холодный вес лабрадорита на своей груди. Он горел, как уголь, впитывая тепло моего тела, но не отдавая ничего взамен, кроме этой тягучей, леденящей душу тяжести.
Николь шла молча, лишь изредка бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды. Она не спрашивала. Она понимала без слов - этот визит не был простым любопытством. Это была тихая попытка дознания. Попытка взвесить на профессиональных весах не просто камень, а все те намёки, нестыковки и призрачные страхи, что снова подняли голову после успокоительного разговора с матерью.
Наконец мы подошли к знакомому двухэтажному дому, где её отец держал мастерскую на первом этаже. Окна горели жёлтым, приглушённым светом, выхватывая из темноты вывеску с простой надписью: «Блэйк. Ювелирные работы».
Воздух внутри пах иначе, чем в остальном мире. Это был сложный, многослойный запах: острый, едкий дух паяльной лампы и расплавленного припоя, сладковатая пыль от шлифовки камней, холодный металл и старая древесина рабочих столов. И под всем этим — тонкая, но неистребимая нота чего-то железного, кровяного, будто сама плоть металла и камня дышала здесь.
Мастерская была царством упорядоченного хаоса. На длинных столах под мощными лампами лежали инструменты, точные и устрашающие: щипцы, боры, миниатюрные молоточки. В стеклянных колбах мерцали россыпи неогранённых камней. А в центре этого алхимического пространства, за массивным верстаком, покрытым тонкой плёнкой серебряной пыли, сидел Артур Блэйк.
Отец Николь был человеком из другого времени - с крупными, умелыми руками, испещрёнными тончайшими белыми шрамами от порезов и ожогов. Его волосы, когда-то тёмные, теперь были седыми и мягкими, как пепел. Но глаза - светло-карие, такие же острые, как у дочери, - видели всё. Сейчас они были прикованы к лупе, вставленной в специальный ободок на его голове. Под мощным лучом накладной лампы в его пальцах, зажатых в защитные кожанные напёрстки, лежал неогранённый сапфир цвета полночного неба. Он полировал его крошечным диском, и каждый его жест был выверенным, почти священнодейственным.