Его правда.

Машина неслась по ночному городу бесшумно, как призрак. Я сидела, зажатая между его телом и дверью, и смотрела в тёмное стекло. Моё отражение было размытым пятном, сквозь которое проступали огни фонарей, расплывающиеся в длинные световые кинжалы. Я не чувствовала боли. Вернее, чувствовала, но она была где-то далеко, за толстой стеклянной стеной шока. Я просто существовала. Дышала. Слушала, как его сердце под щекой продолжает биться с тем же, невыносимо ровным ритмом.

Он не выпускал меня из объятий ни на секунду. Его хватка была как стальные обручи — не оставляющая выбора, но и не причиняющая новой боли. Это было смирение. Признание плена.

Машина остановилась. Не у подъезда, а прямо в подземном паркинге, перед лифтом. Дверь открылась. Он вышел, всё ещё неся меня на руках, и двинулся к лифту. Его люди остались в машине. Мы были одни в стерильном, холодном пространстве бетона и ламп не живого света.

Лифт понёс нас вверх. Зеркальные стены множили наши отражения: его — высокое, тёмное, неумолимое; моё — маленькое, смятое, с грязью на коленях и диким взглядом.

Дверь в квартиру открылась его ключом. Он переступил порог, и лишь тогда, когда дверь с глухим щелчком захлопнулась за его спиной, отсекая внешний мир, с ним произошла перемена.

Он не поставил меня на ноги сразу. Он крепко прижал к себе — так, что кости затрещали, а воздух с хрипом вырвался из моих лёгких. Его лицо уткнулось в мои волосы. Он не издал ни звука. Просто стоял так, в темноте прихожей, дыша глубоко и неровно, и всё его тело было напряжено, как тетива лука. В этой тишине, в этой темноте, в этом объятии, похожем на агонию, было больше правды, чем во всех его словах за последние месяцы.

Потом он ослабил хватку, поставил меня на ноги. Я пошатнулась, и он тут же подхватил меня обратно на руки, но уже без той нежности — движения стали практичными, целевыми.

— Не двигайся, — сказал он, и его голос был хриплым, сорванным.

Он пронес меня через гостиную, залитую призрачным светом ночного города из панорамных окон, к дивану. Усадил. Потом встал на колени передо мной, его глаза в полумраке отсвечивали холодным блеском.

— Куртку, — приказал он тихо.

Я молча расстегнула пуговицы. Он помог стянуть её с плеч, и его пальцы, коснувшись кожи, были удивительно осторожными. Он откинул куртку назад и замер. Его взгляд был прикован к моему левому плечу.