X
Следующий день начался с обманчивого спокойствия. Команда Зари словно испарилась - ни шепота за спиной, ни ядовитых взглядов в столовой. Шарлотта, пользуясь затишьем, сходила в свой привычный магазинчик за перекусом между парами: энергетик, батончик с орехами и пачка её вишнёвых сигарет. Ритуал помогал собраться.
Эру и Джон теперь были неразлучны, но без той натянутой театральности, что раздражала Цубасу. Их отношения обрели лёгкую, естественную уверенность. Илли же с головой ушла в музыку, таская за собой в «Абсинтия» целые сумки с флешками и ноутбуком. На вопрос, зачем ей психология, если душа лежит к битам, она отмахивалась: «Музыка - это любовь. Психология - страховка. Одна может сломаться, другая - прокормить. И то, и другое - про душу, просто инструменты разные».
А вот между Шарлоттой и Цубасой царила странная, новая реальность. Не любовь, не встреча. Какая-то магнитная, необъяснимая стыковка двух повреждённых плат. После того поцелуя у них было неловкое утро, избегание глаз, но и навязчивое желание эти глаза искать в толпе. Он сохранял маску холодного, слегка раздражённого циника, но она уже давала трещины. Особенно сегодня.
Сегодня был день ежегодной психологической проверки. Формальность для большинства, но кошмар для тех, у кого есть что скрывать. Факультет не мог позволить себе выпускать в мир психологов с нестабильной психикой. Каждого студента ждала беседа с приглашённым практикующим специалистом и анализ результатов стандартизированных тестов.
Шарлотта, Илли, Эру и даже Джон прошли свои пятнадцать минут в кабинете легко. «Здоровая амбициозность», «незначительный уровень ситуативной тревожности», «адаптивность в норме» - таковы были вердикты. Они вышли с лёгкими улыбками и шутками.
Цубаса же вёл себя иначе с самого утра. Его обычная ледяная сдержанность сменилась на глухую, злую напряжённость. Он молчал, его узкие карие глаза, всегда такие пронзительные и пустые, сегодня метались, избегая контакта. Он сидел в очереди, сжавшись в комок, его высокий рост казался сейчас не доминирующим, а неловким. Его лысая голова, идеально гладкая, и отсутствие бровей придавали лицу выражение перманентной, неестественной отстранённости, но сейчас в этой отстранённости читался страх. Пирсинг над левой бровью и над нижней губой, блестели под лучами света.