Восемьдесят четвертый
Следующие несколько дней после срыва Конни жил в состоянии вымороженной опустошенности. Недели под прикрытием, давление бетонных сводов, роль надзирателя — всё это въедалось в кожу вместе с запахом хлорки и нервозным беспокойством о Винсе. В академии его считали «скалой» за способность подавлять эмоции. Теперь скала дала трещину. Он впечатал коллегу в стену. Даже если за дело. Даже если тот заслуживал большего.
Эрик не побежал жаловаться. Единственный подарок судьбы: начни администрация копать — легенда Конни пошла бы прахом. Но Эрик вел себя странно. Таскался хвостиком, словно побитый пес. Шаркал подошвами по бетону, пытался вернуть расположение.
Для Конни Эрика больше не существовало. Просто функция. Раздражающий шум на периферии зрения. Но в камере шум становился невыносимым. Гул вентиляции давил на уши.
— Кон, ну ты чего... — Эрик сидел на койке, нервно перебирая колючий край одеяла. — Ты же не вчера родился. В любой тюрьме есть покупатели и продавцы. Мы в одной лодке. Если не мы, то нас...
Конни не повернул головы. Снял ботинки, выставил по линейке. Лег на спину. В ушах — гул вытяжки, перед глазами — разбитые, пульсирующие костяшки рук. Он чувствовал взгляд Эрика. Липкий страх, смешанный с решимостью.
«Продавец, покупатель...» — эхом отозвалось в голове. Эрик говорил об этом буднично, как о торговле газетами. Он даже не понимал, за что получил по роже. В его скудной вселенной порошок не был нарушением присяги. Просто «бизнес». Удобная ширма, чтобы спрятать совесть.
— Все равно не разговариваешь? — выдохнул Эрик спустя час удушливой тишины. — Не хочешь по-хорошему — будет как умеем.
Комичная угроза. Худощавый дерганый парень против профи, годами не вылезавшего из спортзала. Конни закрыл глаза. Не ответил. Он позволил телу отключиться — не уснуть, а отпустить контроль. Усталость взяла свое. Сон провалился, как обморок.
Его выдернуло из небытия в начале четвертого.
Если бы правила Корпуса не были такими абсурдными, если бы у надзирателей не забирали и не проверяли оружие ежедневно перед отбоем, Конни бы засыпал, вцепившись в рукоять пистолета, как ребенок в плюшевую игрушку. Это была единственная вещь, которой ему здесь катастрофически не хватало для спокойствия — куска холодного металла под подушкой.
Сначала не было звука — лишь изменение давления воздуха. Конни не открыл глаз. Лежал неподвижно. Дыхание — глубокое, мерное. Сердце сделало мощный, болезненный толчок в ребра и затихло, переходя в режим охоты.