Глава 33 «Верность»
В тьме, куда Нортон был брошен, он впервые ясно ощутил ненужность. Не ненависть и не боль, но холодное понимание того, что мир продолжает идти без него. Даже без Мессии из пророчества, без Темного Владыки все, верно, текло своим чередом, а к его отсутствию давно привыкли.
И чем дольше он пребывал в этой пустоте, тем отчетливее постигал: страшнее смерти бывает лишь забвение. Смерть хотя бы занимает свое должное место в бытии. Тебя помнят, чтят, предают земле — и тем самым признают, что твой уход был значим.
Гвиневра, бесспорно, оплакала его мнимый уход, но не сломилась и сумела удержать Экссолиум. Сатана же — лживый наставник, некогда занявший в его сердце фигуру отца, — обрек на произвол судьбы, надеясь окончательно сломить Норта. Сану не было до него дела. Никогда не было. И если в его черной душе прежде теплились проблески совести, они безвозвратно истаяли за долгие годы разлуки, оставив на своем месте лишь холодное пепелище.
Он больше никому не нужен. В чем значимость того, кто прожил жизнь для других? Норт утратил смысл существования, едва исчезли те, ради кого он служил. Самому себе Нортон был никогда не надобен. Зачем созидать пищу и одежду, если никто не ответит благодарной улыбкой? Зачем вставать, если некому ждать? Зачем разжигать пламя, если его некому согреться от него? Жизнь Мессии была мостом, дабы другие достигли обетованного берега. Ныне же, когда переправа завершена, он гниет в одиночестве.
Поначалу Норт двигался ради Марианны, ради того, чтобы видеть ее улыбку. Затем — ради отца, в тщетной надежде вымолить хоть толику его внимания. После — ради Сатаны и Эльзары, ради Иветты, а затем ради Гвиневры. И кем он был без них? Что ему делать с самим собою?
Мессия не видел смысла в том, чтобы просто быть. Жить ради себя казалась ему величайшим из грехов и проявлением гордыни. Пользоваться чем-либо самому, ничего не отдавая взамен, противоречило самой его природе. Теперь он не только не мог дарить счастье другим — он потерял женщину, которая была источником его собственного.
Нортон давно перестал плакать, перестал терзаться мыслью о потерянном времени. Он не знал, сколько его миновало. Быть может, уже полвека, а может, и два. Спешить больше было незачем. Только скорбь и горечь по самому себе, по утраченной жизни, по несбывшимся мечтам и семье глодали его, не позволяя сдвинуться с места.