Глава 7. «Разлом»Часть 1. «Гром среди ясного неба»

Хаос в зале суда был физическим, почти осязаемым. Крики журналистов, рёв охраны, пытающейся навести порядок, металлический стук молотка судьи, потонувший в общем гуле. И в центре этого вихря — седой «Старик», стоящий у трибуны с невозмутимым спокойствием смотрителя маяка во время шторма.

Прокурор, тот самый молодой карьерист с идеальным пробором, застыл на своём месте, будто его ударили током. Потом он резко вскочил, снося стул, и закричал, но не в зал, а своим помощникам: «Это провокация! Контролируйте прессу!» Но было поздно. Камеры уже жадно ловили его панику, его искажённое лицо. Образ непогрешимого служителя закона рассыпался на глазах.

Капитан Седов, напротив, странно успокоился. Он откинулся на спинку стула, и на его губах появилась горькая, понимающая ухмылка. Он смотрел на прокурора не как на союзника, а как на глупого щенка, попавшего в капкан, который сам же и помогал расставить. В его взгляде читалось: «Добро пожаловать в ад, коллега».

Максим не мог отвести глаз от «Старика». Этот человек, чьё существование было полумифом, чей голос звучал из телефонной трубки в самые отчаянные моменты, теперь был здесь. Плотью и кровью. И он только что перевернул всё дело с ног на голову.

Александрию охранники попытались быстро вывести из зала, но она сопротивлялась, упираясь, её взгляд был прикован к происходящему. Она крикнула что-то Максиму, но слова потонули в шуме. Он прочел по губам: «Ключ. Он всё знает».

Судья, наконец, взревев сиреной вместо молотка, объявила:
— Заседание прерывается! Привести зал в порядок! Свидетеля «Ястреба» — под охрану! Прокурор Рябинин, вы остаётесь! Охрана, очистить зал от посторонних!

Но «очистить» было невозможно. Журналисты не уходили, давясь в дверях, выкрикивая вопросы. Фотографы слепили вспышками. В этой неразберихе «Старик» ловко, с привычкой человека, долго жившего в тени, проскользнул между двумя судебными приставами и оказался рядом с Максимом.

— Сын Игоря, — сказал он тихо, хрипло. Его рука, сухая и твёрдая, как ветка, сжала запястье Максима. — Твой отец не давал ей нож. Он отнял его у неё в тот день, когда вы прятались от грозы. Потому что увидел в её глазах не ярость. Отчаяние. Он сказал мне потом: «Мой мальчик и эта девочка — как две половинки сломанного зеркала. В каждой — своя правда, и вместе — лишь осколки, разбитые вдребезги». Он боялся за вас обоих.