16 глава
Как часто Вы задаетесь вопросом: «Почему так, а не иначе?»
И все вытекающие из этого, на самом деле, часто задаваемого вопроса: «ну за что мне это?»; «что я такого сделала, что все так вышло?»; «за что со мной так обошлись?» и так далее…
Да, да… Все мы этого не заслуживаем, все мы просто хотим быть счастливыми. Поголовно и безоговорочно.
Но, этот вопрос, всегда будет нас преследовать. И даже тогда, когда Вы будете счастливы, вы зададите себе тот же самый вопрос, с теми же самыми из него выходящими.
Вот и Лиза задавала себе эти вопросы вот уже неделю. С момента, когда Ира ушла. С момента, как она, на какой-то миг, смогла почувствовать. Но об этом потом, сейчас о вопросах, на которые Лиза искала ответы.
Все же, Лиза сейчас не особо волновало, как часто и кто задается этим вопросом. Сейчас она была в числе этих людей, а это самое главное.
Начнем, пожалуй, издалека. Из вытекающих от самого главного вопроса.
«За что мне это?»
А ведь действительно — за что?
За что, жизнь все время пинала Лизу под жопу. С самого рождения, и, на протяжении большей части жизни, вплоть до сего момента. Можно составить целый список.
Сначала бросили родители, оставив на обочине безлюдной дороги, даже не удосужившись донести младенца до, да хотя бы, самой захудалой забегаловки у шоссе. Наверное, они даже не смотрели на её маленькое тельце. Правда, сейчас уже бессмысленно строить теории и догадки, первый пинок совершен и этого не изменить.
Второй пинок совершали “псевдородители”, что брали живого человека из детдома, и возвращали, как не подошедшую игрушку, по разным причинам. В чем вообще может быть виновата маленькая девочка, которую бросили родители. Зачем играть на чувствах маленького, невинного ребенка, который ждет лучшего от мира: привязывать к себе, а потом, избавляться, отрывая от себя, словно старый, уже ненужный, кусок скотча. Единственный раз, когда она действительно чувствовала себя в безопасности, когда попала в семью Бут, там у нее были прекрасный братик и, хотя бы, искренне любящий ее отчим. А потом, потом его убили, убили у Лизы на глазах, обернув крахом наладившуюся жизнь маленькой девочки.
А сейчас, эта ситуация с Ирой. Тут она, по крайней мере, пнула сама себя, по собственной глупости. И это было… неприятно. Осознавать, что виноватый тут ты, что не на кого свалить всю вину. Нет-нет, не то, чтобы Лиза и раньше не была в чем-то виновата, но раньше, она по крайней мере, не испытывала угрызений совести. Ну, или, не таких мощных, как сейчас.
Лазутчикова, как оказалось, и так потрепаннная жизнью, теперь еще больше потрепана. Из-за Андрияненко. Из-за нее одной, Док снова терпела нахождение в такой, скорее всего, ненавистной больнице. Сидела в ожидании самого худшего, тепля, где-то глубоко в сердце, надежду на лучший исход. Радовалась и огорчалась. Печалилась и сердилась.
С другой же стороны, за что ей попалась такая девушка, как Ира.
Светлая, улыбчивая, добрая и умная. Хотя, может светлая она только снаружи, мало ли кто омрачнил ее жизнь ранее. Лизе действительно было стыдно, что она ничего о ней не знала. А ведь надо же, влюбится в совсем незнакомку, что ранее казалось Андрияненко, чем-то уму непостижимым. А ведь она даже и не знает, когда это с ней случилось. Никакого переломного момента. Тот первый поцелуй вызвал в ней, может, и бурю сомнений, но как будто что-то сдвинул в ее жизни, к счастью, наконец-то ставя все на место. Даже если тогда она это отрицала, зато сейчас, когда выдалась минутка — неделька, — она смогла подумать обо всем. По идеологии, такой неожиданный поцелуй должен был заставить ее взбрыкнуться, выгнать Иру, наорать, но все, чего она действительно захотела — саму Иру.
«Что я такого сделала, что так вышло?»
По сути, почти тот же вопрос, что и задан ранее, только перефразирован, но если подумать, то совсем непохож.
Что в своей жизни, Лиза сделала не так. Разве, спасать — плохо? Ладно-ладно, стоит признать, что она занималась мелким хулиганством когда-то. Но разве это — что-то, по сравнению с регулярным риском в жизни потом? Хотя, кто его знает, ведь не стоит верить правительству, а она только и делала, что выполняла их приказы. Так может, она вовсе никому и не помогала? Смотря, например, на тех же детей, в которых, она найдя тогда маленькую себя, в порыве героизма, сама же их и загубила. Но, все же, как никак, она хотя бы помогала своей стране. Так за что она там получила инвалидное кресло, спасая девушку от глупых бандитов, возомнивших себя бесстрашными гангстерами?
Конечно, это не отменяет того факта, что и ее же она, кажется, получила впридачу. Такую заботливую и красивую, что стала проблеском в ее сердце. Саженцем цветочка, который уже пустил корни в сердце и грозился разрастись. Лиза никогда не дарила так много любви, можно сказать, что она ее даже никогда и не ощущала. Даже с Киллианом. Но всю эту нежность, что появилась вместе с Ирой, она хотела ей же и отдать. Эта женщина определенно ее заслуживает, и не только от Лизы, а частичку нежности от всего этого мира. Даже, если история Иры не так страшна, то она заслужила всего самого лучшего, как, конечно, и любой другой человек.
Может, Лазутчикова и сильная, но даже она становилась в присутствии Лизы, по-своему мягкой и домашней. И Лиза очень хотела быть опорой для этой, порой чересчур хрупкой, женщины, что, собственно, и привело к решению, которое Лиза приняла.
«За что со мной так обошлись?»
И этот вопрос, совершенно ничем не отличается от других. Просто одна из многих формулировок для тех людей, которые просто любят вопросы и ничего не собираются делать, потому что они так потерялись в собственном, возможно, несуществующем горе, что просто задают одни и те же вопросы, используя кучу вариаций, которые, если присмотреться, приводят к одному и тому же. С того, с чего все началось.
Так все же, за что?
За что со мной так обошлись?
Обошелся кто? Родители?
Допустим, что они поступили неправильно и обошлись как-то, мягко говоря, по-свински. Но даже у них, наверняка, были причины.
Кто еще обошелся? Господь Бог? Так Лиза в него и не верит. Но все мы начинаем в него верить, когда чего-то от него хотим. Возможно, когда нужны ответы или та же элементарная помощь. А потом забываем поднять глаза к небу и сказать «спасибо». Можем даже про него вспомнить, когда нужно кого-то обвинить, а некого, да и виновник — ты сам.
Ну, кто еще? Судьба?
Глупое суеверие, что все расписывает судьба. Разве ей нечем заняться, кроме как расписать миллиарды вариантов развития событий? Да уж, смешно. Ее тоже любят обвинять, когда она ни в чем неповинна, а в итоге, она приводит вас туда, куда вы и хотел или туда, куда заслужили. Обвиняй ее — не обвиняй, выбор был за тобой и она никогда не оставляет безвыходных ситуаций, может, только на время.
Но ведь, следуя из предыдущего, кто всегда будет виноват? Не ты ли сам?
Твой выбор — самое главное. Ты можешь ломать собственную жизнь, выбирая то или иное, а можешь же и добиться того, чего желаешь больше всего, не руша при этом ничего. Легкий путь или нет — твой выбор.
Лиза, конечно, полагала, что чем труднее — тем лучше. И это же, поспособствовало тому, что теперь решение было более уверенным и не варьировало от стоит/не стоит.
И Андрияненко, как ни крути, несмотря на положение и обстоятельство вещей, была безумно рада, что, или благодаря обстоятельствам, или же собственному выбору, она встретила Дока. Ей сразу вспомнились ее прекрасные глаза. Темно-карие, что на солнце становились ярче и светлее, меняя цвет на янтарь с толикой золота, которое давало блики. Это были ее жизнерадостные искорки. Ее мягкая и снисходительная, порой, улыбка, которую она дарила только особенным людям, в число которых, входила Лиза.
Иногда, складывалось впечатление, что такую улыбку никто раньше и не видел, ведь у Тани такие удивленные глаза, когда она смотрит на улыбающуюся сестру, словно видит в первый раз это явление. И Лиза была всему этому рада и даже тому, чему нельзя радоваться. Она была рада, что ее подстрелили. Рада, что не чувствует свои ноги. Рада, что спасенной была Ира, и радовалась, что она у нее — у Лизы, — как-никак, есть. Единственное, что тревожило ее, так это то, что она сможет ее больше никогда не увидеть. К слову, всю эту неделю, Андрияненко даже не пыталась связаться.
Возможно — правильный выбор.
«Почему так, а не иначе?»
И, наконец, самый главный вопрос, на который нет ответа.
Так думала Лиза, но это не останавливало ее от того, чтобы поразмышлять на эту тему.
И каков ответ?
Наверное, так надо. Все тянется с самого рождения, не так ли? Каждый наш выбор, решение, действие — приводит нас туда, где мы оказываемся в итоге. За этим ничего не кроется и никто не виноват. Так сказать, просто цепочка, логическая последовательность. Словно числа в математике. Решение уравнения. Этапы. Ты можешь радоваться тому, где ты сейчас, а можешь и нет. Также, ты в праве все изменить, стоит лишь захотеть и привести телегу с надписью «хочу» в действие, применив силу.
Так почему так?
Да просто потому, что мы сами к этому пришли, даже если не осознавали.
Почему не иначе?
Именно по этому же. Ибо ты так захотел. И бессмысленно ссылаться к «Высшим Силам». Тут только ты и обстоятельства.
А чужие жизни и действия, вам неподвластны, по большей части. В каких-то моментах, вы и только вы, принимаете участие в ключевых моментах. Например, когда выбираете власть, вместо любимого человека. Или сгибаетесь под тяжестью обстоятельств, хотя вместе могли бы преодолеть и их, но это же кажется таким тяжелым и непреодолимым и легче, конечно, бросить все к чертям собачьим. В конце разбивая и свое, и чужое сердце. В обоих случаях.
Ну, а Лиза? А что Лиза? Она была довольна положением вещей, исключая, естественно, момент, когда они поругались с Ирой.
«Это поправимо» — сказала она в один из дней, находясь в палате в одиночестве.
Может не сейчас, но это действительно поправимо. И пусть Андрияненко не может бегать за Лазутчиковой в данный момент, она все равно добьется этой женщины, чего бы ей это не стоило. Лиза была счастлива. С Ирой. И другого человека ей уже и не надо.
— Здравствуйте, — сказала Лиза, завидев доктора, который пришел к ней в очередной раз за неделю. Это радовало, он давал положительные прогнозы.
— Как Вы? — спросил Вэйл.
— Чувствую себя? Хорошо, а все остальное вы мне скажите, — серьезно заявила она.
— Хорошо.
Андрияненко была не сильна в медицинских терминах, и не знала названий всего оборудования, хотя, ее познания об этом, и вовсе, ограничивались одним лишь стетоскопом и скальпелем, ну, может и отсосом. И то, все это запомнилось из каких-то медицинских сериалов. Так что, та прямоугольная плоская железная штука, что была у него в руке, Лиза не могла никак обозвать. Но Доктор провел этой штукой по бедру ее правой ноги, и это движение заставило ее дернутся, и улыбнуться огромной улыбкой от уха до уха, но она тут же потухла, когда он провел по ступне и она ничего не почувствовала. Вэйл молчал, а она хмурилась. Ту же процедуру он проделал и со второй ногой, но почувствовала она, отнюдь, не в обоих случаях, и это только больше ее насторожило.
— Что ж, — начал ее врач, — ваша чувствительность восстанавливается. Попрошу Вас, мисс Андрияненко, не пугаться раньше времени. Чувствительность, отнюдь, не восстанавливается одновременно на обеих конечностях. Но, должен предупредить, что если чувствительность правой ноги вернётся не полностью, мы сможем сделать ампутацию ноги и заменим ее протезом или что-то вроде бандажа который будет поддерживать вашу ногу и позволит вам передвигаться за счет рабочего бедра. Оба варианта возможны, но выбор за вами.
Кажется, внимание Андрияненко было полностью сконцентрировано на ампутации, потому что дальше она не слушала. Эта новость словно оглушила ее и она глухо заговорила:
— Сколько? — произнесла Лиза.
— Что — “сколько”? — недоуменно нахмурился врач.
— Сколько вы будете ждать, прежде, чем отрубить мне ногу, — спокойно, с завидной стойкостью, спросила Лиза. Но в ее глаза определенно читалась подавленность и обреченность. Она не верила в хороший исход.
Размышляя считанные секунду, Доктор ответил:
— Если никаких изменений не произойдет, полагаю, не особо долго, но точный срок не могу назвать, — оповестил он, но это все равно было так, будто обозначить время смерти.
Но Андрияненко не издала ни звука, лишь тупо кивнула, но перед тем, как дверь закрылась, она спросила:
— Что, совсем нет никаких других вариантов? Операция? Что-либо еще?
Доктор нахмурился, оглядываясь на нее через плечо, держа дверь приоткрытой, но она не дала ему заговорить, начиная тираду:
— Давай же, Вэйл! Я хочу свои ноги! Я хочу гулять по парку, и быть на одном уровне с женщиной, которую хочу целовать. Я хочу нагибаться или садиться на корточки, чтобы из рук покормить голубей или сорвать цветок. Я хочу встать на одно колено, в конце концов, чтобы сделать предложение! Хочу наклоняться к кроватке, чтобы взять на руки ребенка или посадить его на шею и бежать с ним! — выплевывала Лиза, почти задыхаясь. — Мне нужны мои ноги!
Виктор склонил голову на бок, будто понимая о ком речь, и его сочувственная улыбка скрылась у него в плече, но подняв голову, он улыбнулся совершенно другой улыбкой — обнадеживающей улыбкой. Но внутренне, он корил себя, что не додумался раньше и сразу вылил это на пациента.
— Возможно, есть вариант, на самом деле. Но, у нас может не быть специализированных врачей, — он замолчал, на момент, но оптимистично продолжил, будто у него появилась идея,
— Давайте сначала подождем и посмотрим, может быть, ваша нога начнет восстанавливаться, а если нет, там и решим. Я, лично, сделаю все возможное.
Когда он закрыл дверь с другой стороны палаты, она обхватила свое лицо руками глубоко дыша, а затем почувствовала слезы и она бы соврала, если бы сказала, что она понимает, почему она плачет. Единственное, что она сейчас знала — ей нужны ее ноги, даже если в ближайшем будущем она не планировала свадьбу или детей, но у нее может быть шанс. А теперь у нее еще есть и небольшая надежда.
Спустя 3 недели с момента ухода.
Ира металась лишь между домом и работой, но даже с этим учетом, ее мысли не уходили далеко от Лизы. Она не совсем думала о сложившейся ситуации и о том, кому из них больнее от выброшенных в гневе слов. А, может, и вовсе не в гневе, скорее от боли или страха, что сковывал все тело на протяжении нескольких часов. По крайней мере, Ира выплюнула эти слова именно от этого. Она больше думала о состоянии Лизы, даже не заботясь о своем. Часы ее приемов увеличились и у нее не оставалось времени на себя. Ну, только если на сон.
Сколько бы она не порывалась схватить телефон и позвонить или даже набрать сообщение, как только ее палец касался кнопки «home» она блокировала его обратно и откидывала от себя подальше, да так, что порой не могла вспомнить куда.
Но на самом деле, было бы полной ложью сказать, что она не думала о своих собственных словах и о словах Лизы в тот день. Потому что каждый день перед сном, который она с трудом ловила, она думала об этом. Думала о том, чтобы придти, поговорить, извиниться, но дурацкая гордость ломает все планы и не позволяет увидеть Лизу. Она не считала себя виноватой, хотя, если помыслить глубже и вспомнить из-за кого блондинка в целом стала тем, кем стала, то это всецело была бы ее вина, ну или скорее тех, кто на нее пытался напасть. Как человек, работающий с людьми, она бы могла сказать, что на месте нее мог бы быть любой другой человек и Лиза бы все равно кинулась спасать. Не факт, конечно, что все пошло бы именно так, но как психолог, Лазутчикова не могла винить себя. А если не со стороны психолога, она загнала себя в угол и считала себя виноватой настолько, что теперь даже не могла взглянуть в глаза Лизе. И это было самым тяжелым, потому что она очень скучала, но все еще не находила смелости придти. Как бы Таня ее не уговаривала.
И снова утро. Очередной, теперь тусклый, день, с приклеенной на губы улыбкой и псевдосияющими глазами. Вещи, которые Таня без сомнений замечает каждый день, но упорно молчит. Видимо, ждет подходящего момента.
Проснувшись с опозданием, которое стоило Ире 10 минут рабочего времени и злобного взгляда от сестры, а также, извинений перед клиентом, она, наконец, была на работе и теперь, на данный момент, ее мысли не крутились вокруг всей ситуации в больнице с Лизой.
Но сегодняшний день отличался от остальных. Кажется, она многих приняла наперед, так что, теперь, у нее просто дыра в графике. Буквально, пустой день. За исключением нескольких ранних пациентов.
К обеду было пусто. Или ей так казалось, пока она не услышала повышенные тона:
— Давай же, где Ира?
— Откуда мне знать? У нее обед и передо мной она не отчитывается, — услышала Ира заявление Тани, когда подошла ближе к двери.
— Думаешь, я не знаю, что она твоя сестра? — Сказал мужской голос, ударяя чем-то по стойке. Видимо, ладонями, да так, что она аж за дверью вздрогнула. Нет-нет, она не из пугливых, просто было... неожиданно.
— И что это нам дает? — как ни в чем не бывало продолжала рыжая, — Она по-прежнему не отчитывается передо мной.
Послышался шорох и резкое шипение:
— Только не говори что она с этой белобрысой сукой?
Таня отчего-то не сопротивлялась, а у Иры сердце пустилось вскачь.
— И не притворяйся, что ты не поняла о ком я!
У Иры кровь в венах закипала от таких обращений к ЕЁ Лизе, и, не долго думая, схватив биту, что лежала под ее столом, она закинула ее на плечо и резко открыла дверь, со словами:
— О, я прекрасно ее знаю! — это заставило мужчину обернуться, что также дало ей понять, что он совершенно безумен.
— А что же ты еще знаешь о ней?
— Я не думаю, что ты хочешь знать, что еще я знаю, — поведя бровью сказала она, а потом указала на сестру, — Не пора ли отпустить, Дэниел?
Неизвестно что, или кто, заставило рассмеяться его так безумно, но он это сделал. Настолько, словно он всю жизнь был сумасшедшим, или же, просто профессиональный актер, но это заставило обоих содрогнуться, и пока Ира гадала, что стало с этим человеком, она даже не заметила, как он достал пистолет и врезал дуло в висок Тани, но та не издала не звука. Как только она это заметила, ее глаза неимоверно расширились и из ее рук чуть не вывалилась бита.
Она попыталась:
— Дэниел, пожалуйста…
— Заткнись, Лазутчикова, мне нужно знать где эта подстилка! — крикнул он, и как назло в коридоре они были одни. Как никак — время обеда.
Ира решила сказать правду:
— Я не знаю, мистер Колтер. Мы с ней не общаемся, — пряча глаза сказала она, что было ошибкой. Но ей было стыдно.
— Я тебе не верю. Где она? Адрес, телефон?!
— Я не знаю! — крикнула Ира, поднимая голову и показывая влажные глаза.
Таня во все глаза уставилась на сестру, пытаясь что-то показать своими глазами, руками, мотанием головы, пока хватка на ее шее не зажалась туже, а дуло уперлось сильнее. Она была уверена, что дурацкий кружок останется на ее виске, в то время, как Ира попыталась понять, что показывала ей сестра. Но ее мозг был слишком занят очередным безумным криком и формулировкой плана, как выбить у него оружие или вызвать охрану. Или, может быть, включить пожарную тревогу?
— Послушай меня внимательно, Лазутчикова. Я грохну твою ненаглядную сестру, если ты мне не скажешь, где эта… калека! — эта заминка чего-то, да стоила. Ире, например, вспышке гнева, а Тане — маленького писка от очередного, особенно болезненного, сжатия. Видимо, его же заминка стоила ему нервов.
— Хорошо, — спокойно сказала Ира, — отпускай ее, бери меня и пошли, — она говорила, не обращая внимания на мотающую головой сестру, даже взглядом кричащую «не смей», но все, что для нее сейчас имело значение — отвести его от сестры. — А, и пушку свою убери, — сказала она, как ни в чем не бывало, будто и не было никакой угрозы, но она была, и Ира надеялась, что ее условия сработают, как оказалось, зря.
— Ты же не думаешь, что я настолько наивен. Да ведь, дорогая Ирина? — с наглой усмешкой интересовался он, пока его верхняя губа приподнялась, практически в рычании, обнажив ряд зубов.
С этим дьявольским лицом, не предвещающим ничего хорошего, он схватил рыжую гриву в кулак, и развернувшись в пол оборота, перенаправляя пистолет на Иру и внимательно наблюдая за ней, он ударил Таню лбом, об ее же стойку, из-за чего послышался стук, а затем еще один, ознаменовавший падение на пол, к счастью для него, она осталась бессознательной.
Для убедительности, он пнул ее тело ногой, как бы встряхивая и не услышав, не увидев реакции, он еще раз довольно улыбнулся.
Взгляд Иры пылал огнем и она смотрела прямо в его глаза, уверенная, что он знал, что она мечтает превратить его в пепел, но также она знала, что сейчас ничего не может. Скоро… Скоро…
Тяжело подойдя, он схватил Лазутчикову за подбородок, мягко, тепло улыбаясь, будто не было этого ужасного момента, и того, с Лизой, некоторое время назад. Словно, он тот же Дэниел, который приходил к ней месяцами, которого она успела изучить, понять, и как ей казалось, помочь. Но все это было чертовой ложью, как и его обманчиво сладкая улыбка, которая больше никогда не принесет ничего хорошего. Не теперь, никогда. Она было хотела спросить:
«Что заставило тебя начать поиски Мисс Андрияненко?»
Но что-то в ее временно затуманенном взоре изменилось. Картина становилась ближе и размытой. Его губы коснулись ее и она было чуть не плюнула ему в этот же рот, но ступор накрыл ее, когда дуло пистолета уткнулось ей в живот, девушка хотела оттолкнуть его, сломать ему чертову руку, но паника настолько сдружилась с ней, что все, что она могла — повиноваться.
Правда, она сжала губы, не пропуская его язык внутрь. Видимо, это неповиновение разозлило его не меньше, чем все ее отрицания ранее. И поплатилась она тем же, чем и Таня.
Шея, давление, удар затылком, стук упавшей биты, но только вот она не упала в спасительный мрак, как ее сестра, это лишь заставило ее губы отлипнуть друг от друга издавая болезненный стон, который моментально был заглушен против ее воли.
Его вторгшийся язык, казался слишком неправильным для ее рта. Слишком шершавым, слишком не тем, чего она хотела. Чересчур сухой, не тот, к которому она привыкла. Не её, но все, что она могла — подчиниться. Ей пришлось забыть о своем упрямстве и вечном неподчинении, которое так ненавидела ее мать. Которая, кстати, давно о ней не вспоминала. Или было наоборот? Почему-то сейчас ей стало интересно об этом подумать, будто ее жизнь была в опасности, хотя она могла бы с уверенностью сказать, что он не причинит ей вреда, но вспоминая Таню, уже не была так уверена. Наконец, решившись и оттолкнув его, она сразу же сказала:
— Ты хотел найти мисс Андрияненко, а не приставать ко мне, — выгибая бровь, говорила она.
— Подумаешь, отвлекся, — пожал Дэниел плечами, — далеко не убежит. Ой, она же бегать не может, — расхохотался он, а Ира злилась все сильнее и сильнее. Ей казалось, что ее кожа — раскаленная лава, а ее тело излучает свет. Такой яркий, готовый ослепить всех, предвещающий беду. Смерть. Она казалась себе свихнувшейся, потому что поддавалась его воле, потому что не могла не сделать этого, не могла помочь сестре; она хотела убить. Голыми руками задушить: за себя, за сестру, за Лизу. За всех, с кем он был столь безумным. Хотелось ударить его его же оружием. И он прекрасно чувствовал это желание, даря ей мрачную, уже знакомую, безумную улыбку, которую теперь и она подарила ему. Но только это не показывало безумства, только осознанность в глазах.
— Зачем же она тебе? — начала говорить она с ним, отвлекая.
— Я не уверен, что тебе нужно это знать. Если было бы нужно, разве она бы тебе не рассказала? — знающе усмехнулся Колтер, прекрасно помня, какая зажатая и скрытная была Лиза раньше, и казалось, не изменилась. — Но, не думаю, что маленькая деталь даст тебе много. У нас просто есть незавершенное дело. Кажется, теперь это будет легче, с ее неподвижными конечностями. Ты все равно ничем не сможешь ей помочь.
Ира искренне не понимала, как он мог говорить так осознанно, без безумства в голосе, которое не исчезает из его глаз, когда он смотрел в ее темные-темные глаза. Ее ступор был так же очевиден, как и его странная одержимость Лизой после стольких лет. Его глаза горели чем-то таким, отдаленно знакомым, но никогда не подбирающимся близко к ней. Никогда не прикасающимся к ней, но то, что раньше было пред ее глазами.
Одержимость, — думала она, пока ее глаза не расширились и кровь отхлынула от лица, придавая ему бледности.
Желание. Одержимое желание.
Она все поняла, а он будто знал, что Ира поймет. Будто знал, что она видела в глазах Робина раньше, когда была с ним. То, что она никогда не могла прочесть в тех глазах, и что никогда не касалось ее. Но теперь, с историей случившейся с Таней, у нее были все карты на руках, чтобы понять.
Он хотел Лизу.
Нет, не просто найти ее, он хотел ее взять. Силой. Он хотел изнасиловать её. Её, такую добрую, мягкую и ласковую, даже со всеми собственными проблемами, заботливую блондинку, с этими золотистыми волосами, переливающимися на солнце, словно звезды в ее волосах, или стеклышки, которые отражают яркие лучи. Казалось, это было последней каплей для нее, но лицо осталось ровным, по-прежнему бледным, а тело расслабленное, будто она и вовсе во сне.
Улыбка окрасила ее губы и она сказала ему:
— Теперь к делу. Сказать тебе адрес или поехать с тобой? — усмехнулась она, зная, что он вполне может взять ее в качестве наблюдателя, судя по всему, еще в тот раз поняв природу ее отношения к Лизе. Но была крайне разочарована отказом. У него был план лучше.
— О, нет, Ирина, но я обязательно вышлю тебе видео того, что я с ней сделаю, а теперь, положи свой телефон на стол, а также, телефон свой драгоценной сестрички.
И пока Ира, крайне аккуратно, исполняла его «просьбы», он подобрал лежавшую биту, закинув ее обратно в кабинет, ни на секунду не отрывая глаз от Иры, но это именно то, что ей было нужно. Чтобы он смотрел на нее. Чтобы он заметил то, что она сделала, присев на колени перед сестрой, которая медленно приоткрыла глаз. К счастью для обеих Лазутчиковых, он был слишком невнимательным, даже с учетом того, что его внимание было сконцентрировано на брюнетке. Слишком пристально смотрел, что не заметил того, что нужно. Таня закрыла глаза обратно, а Ира встала, передавая ему листок, с озорной улыбкой. Улыбка, которая значила для него конец, но он не думал об этом, как и Ира не знала, что он все понял. Последнее, что помнит Лазутчикова-младшая — замах его руки, тупая боль в по всему черепу, и теперь ее очередь оседать на пол. И тогда Таня резко подобралась с пола, хватая Иру; послышался топот ног и его тихое бормотание:
— Ничего… Ту суку все равно постигнет участь твоей сестры, Ира. Не я, так вместо меня, — усмехнулся он.
— Медленно опустите пистолет и поднимите руки, — резко послышалось сбоку от них троих. Но это не вызвало какой-либо реакции. Он прекрасно знал, что пока он не стреляет, в него не будут стрелять в ответ. Он играючи помахал пистолетом, но затем резко его остановил, нацеливаясь на Иру.
— Нее-а. Я не буду этого делать. Но мы можем сделать проще, окей? — сказал он, не обращая внимания на каменные лица охраны, — Вы меня отпустите и я никого не убью.
Обоим охранникам хотелось смеяться от нелепости предложения. Их двое, а он один. Один его выстрел, два выстрела их. Но дело в том, что их обязанность была защищать жизни, а не жертвовать кем-то, когда была возможность все мирно урегулировать, когда его в любом случае поймают. Его лицо на всех камерах, и судя по всему, даже охрана его узнала. он был тут много раз. Им пришлось. Они тупо кивнули, но продолжали держать его на мушке. Медленно он начал отступать спиной в глубь коридора, зная, что там можно выбраться другим путем. Медленно, пока почти не оказавшись за поворотом, он достал второй пистолет.
Выстрел. Выстрел. Выстрел. Выстрел.
И вот, казалось бы, всего секунда решает, что случится дальше. Кто жив, кто ранен, кому умереть, кому бежать. Даже не секунда, ничтожная доля секунды. И возможно, сейчас могло бы лежать четыре мертвых тела, или три, или два, или один. Или ни одного. Бег — всё, чем мог спастись Дэниел, пока Таня, накрывала тело свой сестры, пытаясь ее защитить сразу после первого хлопка, зарегистрированного в ее разуме, как звук выстрела. Она могла бы свернуть их с Ирой в кокон, будь она кем-то другим, если не человеком. Пуля, свистящая над ухом, дала ей надежду, что сегодня в больницу укатиться только один человек, но она так же знала, что это не то, что будет, даже после еще одного хлопка, и топота ног. Время сейчас — ненужные и бесполезные цифры. Время — циклично. И куда бы оно не девалось, куда бы не спешило, оно вернется туда же; завтра будет то же самое время, тот же час, та же минута, секунда и ее доля. Все внимание было сконцентрировано на Ире, которая скривила губы, ощущая боль, из-за которой, она, кстати, и очнулась. Она чувствовала головокружение, во рту было сухо, а нога болела, и только тогда Таня заметила кровь просочившуюся сквозь одежду.
— Нет, нет, нет, — затараторила она, быстро одергивая штанину вверх, облегченно останавливая свой поток отрицания, когда не заметила отверстия от пули. Единственное, что было на ноге — полоса. Небольшая, но заметная. Пуля прошла по касательной. Но так же, это не отменяло боль. Быстро отползая к своему столу, Таня, достала оттуда маленькую аптечку, все, что она взяла, был бинт, который она начала прикладывать к ноге Иры, которая быстро отбросила руку Рыжей и аккуратно прижала бинт сама, и завязала. Не то, чтобы это сильно помогало.
— Пошли, вставай, я тебе помогу. Мы дойдем до машины, и я отвезу тебя в больницу.
И, казалось бы, это простое предложение отвратило и сразу же отрезвило Иру.
— Нет, нет, нет, — повторила Ира секундами сказанное ранее Таней, — Никакой больницы. Это всего лишь царапина, а аптечкой и мы с тобой попользоваться умеем. Вот уж, — вот оно, знаменитое упрямство Лазутчиковой-младшей, когда Рыжая почти никогда не упрямилась.
Но, на этот раз, она не собиралась сдаваться.
— Нет, Ирина. Никакой аптечки в твоем кабинете или где бы там она не была, я сказала — больница. Это и значит — больница! — срывая голос, почти на визг, кричала Таня.
Ее паника еще не прошла, она все еще боялась, что кто-то придет и что-то случиться, но Ира этого не разделяла. Она была зла, даже не за эту чертову пулю, поцеловавшую ее ногу. И не совсем за бессознательность. Она, даже проведя минуты без сознания, уже поняла, что Дэниела упустили. Поняла, что у него есть местоположение Лизы. Почему оно у него есть? Потому что она дала настоящие координаты их последней встречи! Почему она их дала? Потому что он бы забрал ее с собой, даже если отказался от прямого предложения. Она, кажется, была в качестве рычага давления на Лизу. И она не знала почему он так уверен, что Лиза купится на такой рычаг, как она, когда она почти сама ее выдворила.
«Ну хорошо, — подумала Ира, — дверь захлопнула я».
— Нет, — стояла на своем брюнетка, все-таки с помощью сестры поднимаясь на ноги, опираясь на стойку боком и скрещивая руки.
— Даже не думай применять со мной эту позу, это не то время, и не то место, Ирина Лазутчикова, и я тебе не наша мать! — притопнула ногой Таня, раздражаясь на детское поведение сестры.
— Таня, — с дрожью выдохнула Док, опуская руки и пряча глаза и тогда на Рыжую снизошло озарение.
— Действительно, Лазутчикова? Сейчас ты думаешь о ней, а не о себе? Правда? Еще чуть-чуть и тебя бы повезли в мешке для трупов и без твоего спроса, так что подбери свое дерьмо и помоги мне довести тебя до машины, чтобы мы отправились в больницу! А потом, пора бы навестить твою подружку, с которой ты упорно отказываешься поговорить, а она такая же тупая, как и ты. И заметь, сестрица, это не упертость, а тупость.
— Спасибо тебе и твоим дорогим дронам-разведчикам, что вторглись в мой мозг и дали тебе понять что к чему. Но ты что, голова-локатор, назвала меня сейчас тупой? Чертов твой жесткий диск, не плачь, когда однажды ночью он перестанет работать так тихо, — пригрозила Ира.
Это было в легкой форме, так как она могла и отрицать внешне правоту сестры, но она прекрасно знала, что та права.
Брюнетка уже почти не могла вспомнить, из-за чего у них произошел спор, но, опустив голову и посмотрев на свою ногу, окрашенную в красный, та ужасная картина в ванной, она все быстро вспомнила. И она поняла, что она не готова первая пойти. Не потому что не хотела, а потому что было страшно. На самом деле, казалось бы, чего тут может быть страшного, но так было. Что еще могла сделать Лиза? Эти пагубные мысли делали Иру больной. Они заставляли ее болеть от опасения, что еще может случиться, и она полагала, что пока она вдали, она не узнает и не увидит больше таких страшных картин, как отчетливо в ее голове светился тот момент, словно выжженный на сетчатке глаза.
Ей вдруг стало тошно и она посмотрела на сестру, которая что-то разглагольствовала, но она не слушала. Она смотрела и вдруг это мельтешение, размахивание рук и мерный голос избавил ее от страданий. Ира зарылась глубже, вспоминая, как жестикулировала Лиза, когда рассказывала ту или иную историю или, может, оспаривала чью-то точку зрения, возмущалась или иногда хлопала в ладоши, изображая ребенка, что с ее глупой улыбкой было как никогда похоже. Она была большим ребенком, они обе это знали. И когда Ира это говорила вслух, Лиза надувалась, становясь, в десять раз больше, похожей на ребенка. Она вспомнила мягкие и теплые глаза, что-то в сочетании с зеленой травой и штормовым морем. Что-то, уносящее за края и заземленное. Родное и близкое. И мягкий, ласкающий уши голос, добрый, мелодичный. Певческий. И вдруг она поняла, что готова. Пора. Ей это нужно. Это то заполнение, которого ей всегда не хватало. Тот недостающий пазл ее самой. Та вещь, что закроет ее дыру. Дополнит ее. Продолжит ее.
— Таня, — начала было Ира, но была прервана.
— Нет, Ира, это ты меня послушай, мы едем в больницу и точка. Это важно! — крикнула в отчаянии рыжая.
— Да, Таня, мы едем в больницу, может, ты мне теперь поможешь? — язвительно сказала Ира, но улыбка давала понять, что это просто игра.
Позже опасения Иры подтвердились. Дэниела упустили, но был объявлен розыск.
_______________________________
5553 слова