КРЫЛЬЯ ТЬМЫ

POV ЭЛАНИЯ

Я проснулась в шесть утра, когда мир за окном еще тонул в густых синих сумерках. Хайленд в конце октября — это край застывшей тишины и первого инея, который серебрит траву на склонах. В комнате было прохладно, но я чувствовала обжигающее тепло, исходящее от человека рядом.
Рейвен спал. Его тяжелая рука по-хозяйски, но на удивление бережно, обнимала меня за талию, притягивая к его груди. Он был полностью отмыт от вчерашнего кошмара: ни пятен крови, ни запаха пороха или железа — только едва уловимый аромат мыла с углем и лавандового масла, которое он сам добавил мне в ванну.
В спящем виде он казался почти безобидным. Резкие черты лица разгладились, двухцветные глаза были скрыты веками, и длинные черные ресницы бросали тени на его скулы. Глядя на него, было невозможно поверить, что несколько часов назад эти самые руки сломали хребет лорду, а эти губы заставляли меня кричать от удовольствия, смешанного с позором.
Я лежала, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую иллюзию мира. Мой телефон на тумбочке тихо мигнул. Я осторожно, стараясь не потревожить руку Рейвена, потянулась к нему.
Новое сообщение.
Это был мой куратор из академии, мистер Харт.
«Элания, я получил уведомление о твоем академическом отпуске. Надеюсь, в Шотландии ты найдешь то самое вдохновение, о котором мы говорили. Твоя техника требует глубины — вернись к нам другим человеком. Ждем твои эскизы».
Я горько усмехнулась. «Другим человеком». Если бы он только знал, какую «глубину» я сейчас познаю. Глубину падения, глубину чужого безумия.
Рейвен зашевелился. Его пальцы на моей талии чуть сжались, притягивая меня еще плотнее. Он не открыл глаз, но его голос, низкий и хриплый после сна, разрезал тишину.
— Рано проснулась, Незабудка. Октябрьское утро не любит спешки.
Я замерла, чувствуя его дыхание на затылке.
— Мне пришло письмо из академии. Они ждут моих эскизов.
— Эскизы подождут, — он наконец открыл глаза и приподнялся на локте, глядя на меня сверху вниз. В его взгляде не было вчерашнего безумного хохота, только спокойная, расчетливая уверенность. — Сегодня мы уезжаем из этого дома на пару дней. Ты ведь всегда хотела увидеть подлинники великих? Те, что не показывают туристам в Лувре?
— О чем ты?
— В Эдинбурге есть частная галерея, — Рейвен провел большим пальцем по моей щеке. — Собрание, которое принадлежит одному из моих фондов. Самые темные и прекрасные полотна в мире. Веласкес, Гойя, поздний Караваджо. Я хочу, чтобы ты посмотрела на них. Я хочу увидеть, как твои глаза будут отражать этот свет.
Я посмотрела на него с недоверием. После того, что случилось в поместье Гленмора, он предлагает мне поездку в галерею? Как ни в чем не бывало?
— Ты ведешь себя так, будто вчера ничего не произошло, — прошептала я.
Рейвен сел в кровати, его обнаженный торс в рассветных лучах казался вылитым из мрамора.
— Вчера произошло именно то, что должно было произойти. Паразит был уничтожен. Мир стал чище. А сегодня... сегодня я хочу вознаградить тебя за твое послушание. Мы поедем туда вдвоем. Только ты, я и искусство, которое не врет.
Он встал и подошел к окну, глядя на туман, стелющийся по долине.
— Собирайся. Надень то серое кашемировое пальто, которое я привез. Октябрь в Эдинбурге кусается.
Я смотрела на его спину, на татуировки, скрытые под кожей, и понимала: эти «эмоциональные качели» — его способ дрессировки. Он наказывает, а потом дает лакомство. И самое страшное, что я начала этого лакомства ждать. Поездка в галерею, к картинам, которые я видела только в учебниках — это была наживка, на которую я не могла не клюнуть.
Я начала собираться. Мои движения были медленными, почти медитативными. Я привыкала к мысли, что теперь моя жизнь — это череда кровавых ночей и возвышенных рассветов под надзором человека, который стал моим единственным миром.
Утро пахло сырым камнем и переменами. Рейвен не обманул: он действительно дал мне время прийти в себя. Пока я собирала чемодан, он не стоял над душой и не сыпал пошлостями. Он просто был где-то рядом — я слышала его негромкий голос по телефону, решающий какие-то вопросы, от которых зависели судьбы людей, а может, и чьи-то жизни. После вчерашнего я знала: за его спокойным тоном может скрываться приговор.
Я складывала вещи механически. Серое кашемировое пальто, о котором он говорил, мягкие свитера, несколько блокнотов. Мой новый чемодан — дорогой, пахнущий кожей — выглядел чужеродно в этой старой хижине, так же, как и я сама.
Когда мы сели в машину, небо над Хайлендом затянуло тяжелыми свинцовыми тучами. Октябрь окончательно вступил в свои права. Дорога до Эдинбурга обещала быть долгой, и я сразу достала свой походный альбом.
— Опять рисуешь? — спросил Рейвен, мельком взглянув на чистую страницу. Он сидел рядом, открыв ноутбук, но я чувствовала, что его внимание сосредоточено на мне.
— Это единственное, что ты не можешь у меня отобрать, — не оборачиваясь, ответила я.
Весь путь я делала наброски. Я не рисовала горы или замки, проносящиеся за окном. Мой карандаш выводил резкие, рваные линии. Я рисовала руки. Его руки. Тонкие пальцы, сжимающие бокал, те же пальцы, вонзающие нож, и они же — бережно обнимающие меня за талию на рассвете. Это была моя терапия. Я пыталась перенести свой страх на бумагу, чтобы он перестал жрать меня изнутри.
Рейвен молчал, позволяя мне уйти в себя. Лишь однажды он накрыл мою руку своей, когда машина подпрыгнула на кочке.
— У тебя талант фиксировать суть, Незабудка. Ты видишь во мне то, что я сам иногда пытаюсь скрыть.
Мы въехали в Эдинбург, когда город уже зажигал огни. Но мы не поехали в отель. Машина свернула к окраине, где за высокими коваными заборами прятались поместья, которые помнили еще королей.
Дом Рейвена здесь был другим. Если хижина в Хайленде была его убежищем, то это поместье было его крепостью. Готическая архитектура, высокие шпили, уходящие в туманное небо, и мрачный серый камень, обросший плющом.
— Добро пожаловать домой, — произнес он, когда двери распахнулись.
Я вышла из машины и замерла. Откуда-то сверху раздался резкий, клекочущий звук. Я подняла голову и охнула. На широком каменном карнизе, прямо над входом, сидела огромная белая сова. Её глаза-блюдца горели желтым огнем в сумерках.
— Это... настоящая? — прошептала я, боясь пошевелиться.
— У меня здесь небольшой питомник, — Рейвен подошел ко мне со спины, и я почувствовала его руки на своих плечах. — Совы, соколы, ястребы. Хищники, Элания. Они не знают лжи. Они убивают, чтобы жить, и они преданы только тем, кто сильнее их.
Он повел меня вглубь сада, где за сетчатыми вольерами виднелись тени огромных птиц. Одна из них — мощный филин — при нашем приближении расправил крылья, и размах был просто пугающим.
— Посмотри на него, — Рейвен подвел меня совсем близко. — Его зовут Арес. Он видит в темноте то, что недоступно другим. Он — моё отражение в этом мире птиц.
Я смотрела на сову, и в её неподвижном, мудром и жестоком взгляде я увидела те же искры, что порой вспыхивали в глазах Рейвена. Это было странно и пугающе красиво. Он не просто коллекционировал искусство — он окружал себя существами, которые олицетворяли его натуру.
— Они великолепны... — я невольно протянула руку к сетке, но Рейвен перехватил мои пальцы.
— Не стоит. Он не знает ласки, Незабудка. Он знает только силу. Как и я.
Мы вошли в дом. Внутри всё было обставлено с пугающей роскошью: темное дерево, тяжелые ковры, приглушенный свет. Это место не было уютным, оно было властным.
— Располагайся, — Рейвен указал на широкую лестницу. — Твоя комната на втором этаже, окна выходят на вольеры. Вечером ты будешь слышать их крики. Кому-то это кажется жутким, но я надеюсь, тебе это поможет рисовать.
Я поднялась в свою новую комнату. Она была огромной, с кроватью под балдахином и собственным мольбертом у окна. На тумбочке стояла ваза с теми самыми полевыми цветами, которые он подарил мне вчера — он приказал перевезти их сюда.
Я подошла к окну. Внизу, в темноте сада, светились желтые глаза сов. Я чувствовала себя одной из них. Пленницей в золотом вольере, которой разрешают расправлять крылья только тогда, когда хозяин хочет полюбоваться полетом.
Я открыла альбом и на новой странице начала рисовать крыло. Огромное, мощное крыло, которое не может взлететь, потому что привязано тонкой, невидимой шелковой нитью к руке человека, стоящего в тени.
— Мы действительно привыкаем друг к другу, — прошептала я самой себе, глядя на свое отражение в темном стекле. И это было самым страшным открытием сегодняшнего дня.