ТАНЕЦ И ЦВЕТЫ

Я проснулась поздно. Солнце уже не просто заглядывало в окна, оно буквально заливало комнату золотом, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе. Первое, что я сделала — посмотрела на кресло.
Пусто.
Сердце пропустило удар. Страх, привычно сжавший грудную клетку, сменился недоумением. Я села в кровати, озираясь, и увидела на тумбочке, рядом с новым графитовым смартфоном, белый листок бумаги.
«Уехал по делам. На этот раз — действительно по делам. Буду поздно. Не скучай, Незабудка».
Почерк был резким, размашистым, как и он сам. Я перечитала записку трижды. Его не было. В доме стояла тишина, но не та ядовитая, как в прошлый раз, а... прозрачная.
Я медленно поднялась. Колени всё еще ныли после камней на обрыве, а шея хранила фантомный след его ладони, но внутри что-то щелкнуло. Словно предохранитель, который выбило от слишком высокого напряжения. Психика просто отказалась больше бояться.
Я подошла к зеркалу. Вид был помятый, но глаза... в них больше не было того забитого выражения. Я взяла расческу и начала методично распутывать колтуны, которые образовались после моих ночных метаний. Прядь за прядью. Волосы ложились ровно, возвращая мне ощущение контроля над собственным телом.
Сбросив халат, я натянула его огромную черную футболку, которую нашла в шкафу — она доходила мне почти до середины бедра, скрывая синяки на плечах. Сверху — старые, растянутые домашние штаны. В этом наряде я не была «Незабудкой». Я была просто Эланией.
Спустившись на кухню, я первым делом взяла телефон. Пальцы сами потянулись к плейлисту. Мне было всё равно, что зазвучит. Первая же песня ворвалась в тишину дома мощным ритмом и звоном барабанов.
И вдруг... я начала двигаться.
Сначала это было просто покачивание бедрами у плиты. Но музыка нарастала, и я чувствовала, как из меня выходит всё: и ледяная вода из воспоминаний об отце, и металлический вкус вчерашнего дня, и тяжесть взгляда Рейвена.
Я закружилась посреди кухни. Босиком по старому дереву. Мои руки взлетали вверх, футболка развевалась. Я танцевала так, будто от этого зависела моя жизнь. Это был танец одержимой, танец той, кто на краю пропасти нашел в себе силы смеяться.
— Я жива, — прошептала я, перекрикивая музыку. — Я всё еще здесь!
Я достала сковороду, разбила яйца, нарезала хлеб. Каждое мое движение превращалось в часть этого безумного перформанса. Я подбрасывала ломтики сыра, пританцовывала у окна, глядя на те самые горы, которые еще вчера были моей тюрьмой. Сейчас они казались просто декорациями.
Я готовила завтрак — или уже обед? — с каким-то остервенением. Аромат поджаренного хлеба и кофе начал вытеснять запах его парфюма. Я смеялась, вытирая пот со лба. Моё тело, которое он вчера терзал и помечал как свою собственность, сейчас слушалось только ритма музыки.
Но где-то в самой глубине сознания, под слоем этого внезапного веселья, я знала правду. Этот танец — это не свобода. Это истерика. Это мой способ не сойти с ума, пока его нет. Я была как птица, которая поет в клетке, пока хозяин ушел за кормом.
Я села за стол, тяжело дыша, и начала есть прямо из сковороды. Музыка продолжала греметь. Я чувствовала легкость, но это была легкость человека, который уже сорвался с обрыва, но еще не долетел до земли.
Я знала, что вечером дверь откроется. Я знала, что он увидит пустую посуду, услышит остатки моей музыки и поймет: я пыталась быть счастливой без него. И я знала, что за это придется платить.
Но сейчас... сейчас в моих легких был воздух. И я танцевала в пустом доме, наслаждаясь каждой секундой этой хрупкой, украденной у дьявола иллюзии. Вечер опустился на Хайленд внезапно, окрасив горы в цвет запекшейся крови. Я не включала верхний свет — мне хватало тусклой лампы над раковиной и мягкого свечения экрана телефона, который продолжал извергать из себя тягучие, меланхоличные биты. Моя утренняя истеричная веселость сменилась странным, отрешенным спокойствием. Я мыла посуду, методично протирая каждую тарелку, и в такт музыке едва слышно напевала слова, которые еще вчера казались мне чужими.
Я чувствовала себя призраком в собственном доме. Свободной, но только потому, что стены моей камеры стали слишком привычными.
Скрежет шин по гравию не заставил меня вздрогнуть. Напротив, я поймала себя на мысли, что ждала этого звука. Ждала, как заключенный ждет шагов надзирателя — не из любви, а потому, что тишина без него становилась слишком пугающей.
Дверь открылась с характерным тяжелым щелчком. Я не обернулась. Продолжала тереть уже чистую чашку, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок. Шаги Рейвена были уверенными, неспешными. Он не вбежал, он вошел, заполняя собой всё пространство кухни, вытесняя из него воздух и запах моего недолгого уединения.
Он остановился в дверном проеме. Я чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий. Он смотрел на мою спину, на его огромную футболку, которая едва прикрывала мои бедра, на мои голые ноги. Музыка продолжала играть, и я продолжала подпевать, хотя голос мой стал чуть тише.
— Ты выглядишь... почти счастливой, Незабудка, — раздался его голос, в котором смешались изумление и холодная ирония.
Я медленно выключила воду. Тишина навалилась мгновенно, прерываемая лишь ритмичным басом из динамика. Я обернулась.
Рейвен стоял, прислонившись к косяку. Его пальто было расстегнуто, волосы растрепаны ветром, а в руках... в руках была огромная, нелепая в своей дикости охапка полевых цветов. Те самые горные сорняки, колючки и вереск, которые пахли медом и дождем.
Это не было букетом из флористической лавки. Это выглядело так, будто он сам рвал их, не жалея рук, где-то на склонах, пока солнце садилось за горизонт.
— Это... мне? — я кивнула на цветы, вытирая руки о полотенце. Мой голос звучал бесцветно.
Он сделал два шага ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума. Рейвен не улыбался. В его двухцветном взгляде не было нежности — там было торжество хозяина, который вернулся к своей любимой, усмиренной гончей.
— Я подумал, что тебе не хватает красок, — он протянул мне цветы, но не в руки, а прижал их к моей груди, заставляя меня почувствовать жесткие стебли и колкие колючки сквозь тонкую ткань футболки. — Ты ведь так любишь рисовать природу. Я принес её тебе в дом. Чтобы ты не забывала, где твоё место.
Я взяла охапку. Запах был ошеломляющим — свежим, первобытным. Но среди лепестков я заметила несколько сломанных стеблей и капли росы, которые в свете лампы подозрительно блестели, как слезы.
— Ты не злишься, — констатировала я, глядя ему в глаза. — Ты видел, как я танцевала? У тебя ведь здесь камеры.
Рейвен усмехнулся. Он протянул руку и медленно, почти ласково убрал прядь волос с моего лица, задерживая пальцы на моей шее — там, где еще вчера был ремень. Его прикосновение было горячим, обжигающим.
— Камеры — это скучно, Элания. Я предпочитаю воображение. Я представлял, как ты мечешься по этому дому, пытаясь найти себе место. И то, что ты нашла его в музыке и танце... это хорошо. Это значит, что ты начала принимать свою клетку. Счастливая птица поет громче.
Он наклонился, вдыхая запах моих волос, смешанный с ароматом цветов.
— Но не забывай, — прошептал он, и его голос стал похож на рокот далекого обвала. — Ты танцуешь в моей футболке. В моем доме. Под мою музыку. Твоя легкость — это мой подарок тебе. И я могу забрать её в любую секунду, просто напомнив тебе вкус вчерашнего вечера.
Он не стал меня целовать. Он просто стоял рядом, его тело источало угрожающую мощь, и я понимала: эти цветы — не знак любви. Это цветы на могилу моей воли. Он не злился, потому что мой танец был для него признаком того, что я сдалась. Я начала жить внутри его правил.
— Поставь их в воду, — приказал он, отстраняясь. — А потом поднимись наверх.
Я смотрела, как он уходит вглубь дома, оставляя меня одну с охапкой колючих растений. Руки саднило от мелких царапин, оставленных стеблями. Я пошла искать вазу. Мои ноги снова стали тяжелыми. Музыка в телефоне стихла, и в наступившей темноте Хайленда я отчетливо услышала, как за окном завыл ветер — или это был смех волка, который наконец-то приручил свою Незабудку?
Рейвен остановился у подножия лестницы и обернулся. Его фигура в полумраке холла казалась монументальной.
— Нас пригласили на «благотворительный» вечер, — он произнес это слово с явным сарказмом, выделив его интонацией. — Мой главный спонсор и старый... скажем так, знакомый, устраивает прием. Там соберутся все «важные» люди: меценаты, бароны, депутаты. Вся та элита, которая любит прикрывать свои грязные дела чеками на спасение редких птиц или реставрацию соборов.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Выйти в свет с ним? После всего, что произошло на том обрыве? После того, как он вытравил из меня остатки гордости?
— Зачем я тебе там? — я сделала шаг к нему. — Я ведь просто... твоя Незабудка. Ты же сам сказал, что я твоя собственность. Зачем показывать вещь посторонним?
Рейвен медленно подошел ко мне. Он взял один цветок из моей охапки — дикий чертополох — и провел его колючим бутоном по моей шее.
— Именно поэтому, Элания. Каждому коллекционеру нравится видеть зависть в глазах других. Они должны знать, что я нашел то, что им не по зубам. К тому же, тебе пора привыкать к роли моей спутницы. Ты будешь молчать, улыбаться и выглядеть так, будто я — твой единственный бог.
— А если я откажусь? Если я просто не выйду из комнаты?
Рейвен усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика.
— Ты не откажешься. Потому что завтра ты сама выберешь себе платье. Я разрешаю тебе всё, Элания. Любой наряд, любые украшения из тех, что я привез. Я хочу, чтобы ты чувствовала вкус свободы... перед тем как я снова затяну поводок. Это будет твой триумф... и твоя окончательная клетка.