ИЛЛЮЗИЯ КОНТРОЛЯ

На третий день тишина перестала давить на барабанные перепонки. Она стала... привычной. Человеческий мозг - удивительная и пугающая штука: он способен адаптироваться даже к жизни в эпицентре катастрофы. Утром я проснулась не от собственного крика, а от пения птиц за окном. Солнце заливало спальню, и на мгновение - на одну короткую, блаженную секунду - я забыла о Рейвене. Забыла о холоде зонта, о предательстве Кэт и о том, что я в плену.
Я встала, заварила чай и обнаружила, что мои руки больше не дрожат.
- Всё закончилось, - прошептала я своему отражению в зеркале. - Он просто запугал тебя и уехал. Это была игра.
Я заставила себя поверить в эту ложь. Очистила кухню от следов его присутствия: вымыла чашку, выбросила засохшие остатки незабудки, спрятала его куртку в самый дальний угол шкафа под старое постельное белье. Мне нужно было вернуть себе пространство. Мне нужно было снова почувствовать себя Эланией Фрост, художницей, а не «Незабудкой», сломанной игрушкой анонимного мучителя.
К десяти утра жажда творчества стала невыносимой. Я чувствовала, как краски в тюбиках буквально зовут меня. Мне нужно было выйти. Не к почтовому ящику, не на крыльцо, а туда - в сердце Хайленда, где горы касаются неба.
Я собрала этюдник, проверила кисти и надела наушники. Я намеренно включила музыку громко - ритмичный инди-рок должен был заглушить любые шорохи леса, любые призрачные звуки его шагов. Я хотела быть в коконе. В гипнотическом трансе, где существуем только я и цвет.
Я вышла из дома, не оглядываясь. Лес встретил меня запахом хвои и прелой листвы. Тот самый лес. Та самая поляна. Но сегодня она не казалась местом моей казни. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, создавая на земле причудливые узоры, и я шла сквозь них, чувствуя, как адреналин сменяется чистым, творческим восторгом.
Я выбрала место у самой кромки ручья. Вода шумела, разбиваясь о камни, и этот звук в сочетании с музыкой в наушниках окончательно отрезал меня от реальности. Я установила мольберт, выдавила на палитру краски: ультрамарин, жженую сиену, травяную зелень.
Я начала рисовать.
Первые мазки были осторожными, но потом я поймала ритм. Я писала горы - их суровую, равнодушную красоту. Я писала небо, которое сегодня было пронзительно-голубым, без единого намека на туман. Мир вокруг перестал существовать. Не было Рейвена, не было Кэт, не было Эдинбурга. Была только текстура холста и масляная краска, которая ложилась идеально ровно.
Я была словно под гипнозом. Я не замечала, как время ускользает сквозь пальцы. Мои движения стали автоматическими, плавными. Я напевала слова песни, не слыша собственного голоса из-за наушников. В этот момент я была свободна. По-настоящему свободна, в единственном месте, которое он не мог у меня отобрать - в моем воображении.
Я не заметила, как овцы на склоне горы снова замерли, перестав щипать траву.
Я не услышала, как за моей спиной хрустнула ветка.
Я не почувствовала, как изменилась температура воздуха, становясь на несколько градусов холоднее, словно к поляне приблизился ледник.
Я была погружена в создание облака над вершиной Глен-Мор, когда тень - длинная, четкая и пугающе знакомая - легла на мой холст, перерезая пополам нарисованную гору.
Мое сердце замерло. Музыка в наушниках продолжала играть что-то бодрое и веселое, но мир вокруг меня мгновенно превратился в немой фильм ужасов. Я медленно, очень медленно повернула голову, всё еще сжимая кисть в испачканных синей краской пальцах.
Рейвен стоял в трех шагах от меня.
Он не был в спортивном костюме. На нем было черное пальто, идеально сидящее по фигуре, и белая рубашка, расстегнутая у ворота. В руках он не держал зонт - его ладони были пусты, если не считать маленького кожаного блокнота. Маски тоже не было. Его лицо, теперь открытое яркому дневному свету, казалось высеченным из мрамора - холодным, совершенным и абсолютно безжалостным.
Его двухцветные глаза смотрели на мой холст с каким-то странным, почти научным интересом.
Я сорвала наушники, и тишина леса ударила по ушам, как физический объект.
- Красиво, - произнес он, делая шаг ближе. - Ты передала этот оттенок неба именно так, как я его вижу. Холодный. Недосягаемый.
Я не могла дышать. Иллюзия трехдневного покоя рассыпалась в прах, как карточный домик под порывом ветра. Он не уезжал. Или он вернулся слишком рано. Или он вообще никогда не оставлял меня одну.
- Ты... ты сказал две недели, - прохрипела я, пятясь от мольберта, пока не уперлась спиной в дерево.
- Я солгал, Элания, - он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. - Я хотел посмотреть, что ты будешь делать, когда решишь, что свободна. Я хотел увидеть, что ты нарисуешь, когда перестанешь бояться. И ты не разочаровала меня. Ты нарисовала горы, которые окружают твою тюрьму. Ты подсознательно любишь свои цепи, Незабудка. Просто еще не осознала этого.
Он подошел к мольберту и, прежде чем я успела вскрикнуть, провел пальцем по свежей краске на холсте, размазывая мою идеальную гору в грязное пятно.
- Пойдем, - он вытер палец платком, не сводя с меня взгляда. - Твой отпуск закончился. Нас ждет настоящий ужин. И на этот раз... на этот раз ты наденешь то, что я выбрал.
Я смотрела на испорченную картину, и по моим щекам покатились слезы. Не от страха, а от осознания того, что он прав. Он всегда был рядом. Он был в каждом мазке кисти, в каждом вдохе. Моя «нормальность» была лишь его очередным экспериментом.