АЛГОРИТМ ВОЗМЕЗДИЯ

Я — сбой в твоей системе...
Я — тень, от которой тебе не убежать.
Ты можешь закрыть глаза, но я всё равно буду смотреть на тебя
Gesaffelstein — «Hellifornia»

М

ониторы в моем кабинете подмигивали мне сотнями синих глаз-индикаторов. Весь этот город — Эдинбург с его гребаной историей и туманами — был для меня лишь набором кодов. Я видел его насквозь: светофоры, банковские счета, камеры наблюдения, пульс электросетей. Всё подчинялось мне. Всё, кроме одного хаотичного элемента.
Элания. Моя Незабудка.
Я сидел в кожаном кресле, и свет от двенадцати экранов отражался в моих глазах, подчеркивая их разный цвет. Левый — холодная цифра. Правый — первобытная тьма. На центральном мониторе в высоком разрешении я видел её. Она бежала по улице, её черное платье задралось, обнажая бедра, а в глазах застыл тот самый небесно-голубой ужас, который я мечтал запереть в золотую клетку.
— Ты была плохой девочкой сегодня, Незабудка, — прошептал я, проводя пальцем по сенсорной панели, увеличивая изображение её лица.
Мои зубы невольно сжались. В груди ворочалось нечто тяжелое, раскаленное. Когда этот никчемный кусок мяса по имени Финн прикоснулся к ней... я почувствовал физическую боль. Словно он коснулся моей открытой раны. Я не ревновал. Ревность — для слабых. Я чувствовал ярость владельца, чью бесценную вещь осквернили грязными руками.
Я нажал кнопку на пульте связи.
— Грэм. Ты на позиции?
— Да, сэр, — голос водителя в наушнике был сухим. — Объект покинул паб. Он пьян. Идет к своей машине.
— Майкл, — я переключил канал на своего ведущего хакера. — Заблокируй его бортовой компьютер. Запри двери. И выключи уличные фонари в радиусе ста метров от парковки. Я не хочу лишних свидетелей.
— Сделано, босс. Система «умный город» в этом квартале сейчас уйдет в офлайн.
Я встал, поправляя запонки. На моих руках под дорогим сукном пиджака горели татуировки — сложная вязь линий, скрывающая шрамы моего собственного прошлого. Теперь пришло время создавать чужое прошлое.
Через сорок минут я уже стоял в бетонном подвале своего загородного поместья. Здесь не было камер, не было кодов, не было алгоритмов. Здесь властвовала только материя: плоть, сталь и воля. Я стоял в тени, наблюдая, как Финн медленно выплывает из алкогольного забытья. Его веки дрожали, а зрачки в тусклом свете лампы метались, пытаясь зацепиться за реальность, которая неумолимо ускользала.
Я чувствовал, как под кожей перекатывается ярость — не хаотичная, как у обычных людей, а структурированная, как программный код. Каждое его движение, каждый вздох был для меня ошибкой в системе. Лишним шумом.
Я подошел к столу, где на стерильной салфетке лежал мой инструментарий. Это были не просто ножи. Это были ключи от человеческого тела.
— Добро пожаловать в реальный мир, Финн, — произнес я, и мой голос, отразившись от бетонных стен, показался мне самому чужим. — В мире цифр всё просто: 0 или 1. Жизнь или смерть. Ты выбрал неверную переменную, когда решил, что можешь дышать с ней одним воздухом.
Я взял зажим. Металл был ледяным.
Финн замычал, дернувшись в путах. Его связки напряглись так, что стали видны синие вены на шее. Я подошел вплотную. Его пот пах дешевым виски и животным ужасом — запах, который я презирал.
— Тише, — я коснулся его щеки кончиком зажима, почти нежно. — Крики лишь ускоряют сердцебиение, а мне нужно, чтобы ты продержался долго. Очень долго. Ты ведь хотел оставить след в её жизни? Теперь ты оставишь его в моей памяти. Как экспонат.
Я начал с его ног. Теми самыми конечностями он шел за ней по мостовым Эдинбурга, сокращая дистанцию, которую я установил. Я не просто ломал кости. Я уничтожал саму возможность его передвижения в будущем.
Я вставил стальной штифт под коленную чашечку. Финн выгнулся дугой, его глаза едва не вылезли из орбит. Я чувствовал, как сталь сопротивляется хрящу, как она с хрустом пробивает путь сквозь живую ткань. Это был звук ломающегося дерева в лесу — сухой, окончательный.
— Ты думал, что любовь — это цветы и свидания? — я методично провернул штифт, наслаждаясь тем, как его тело бьется в конвульсиях. — Нет, Финн. Любовь — это тотальный контроль. Это когда ты вырезаешь из мира всё, что может причинить ей беспокойство. А ты — это высшая степень беспокойства.
Когда его ноги превратились в бесформенное месиво из раздробленных суставов и разорванных связок, я перешел к его рукам. К тем самым пальцам, которыми он посмел коснуться рукава её платья.
Я взял скальпель. Мои движения были точными, как у робота-хирурга.
— Элания — это шелк. Это чистый лист. Твои руки — это грязь, — я сделал первый надрез вдоль его указательного пальца, снимая кожу тонким, почти прозрачным слоем. — Я не просто причиняю тебе боль. Я стираю твои отпечатки из этого мира. Всё, чем ты к ней прикасался, должно быть уничтожено.
Я работал долго. Каждый нерв, каждое сухожилие было обнажено. Подвал наполнился хлюпающими звуками и хрипами, которые уже не напоминали человеческую речь. Кровь пропитала мои манжеты, и я чувствовал её тепло — единственное тепло в этом холодном склепе.
Я использовал щипцы, чтобы один за другим вырывать ногтевые пластины. Это было медленно. Я смотрел, как под ними проступает алое мясо, как пульсирует каждая капля жизни, пытаясь спастись.
— Ты плачешь? — я наклонился к нему, вглядываясь в его залитое слезами и потом лицо. — Это хорошо. Твои слезы — это конденсат твоего ничтожества.
К середине второго часа Финн перестал сопротивляться. Его сознание балансировало на грани шока, и я использовал нашатырь, чтобы возвращать его обратно. Я не мог позволить ему уйти в забытье. Он должен был осознать финал.
Я взял последний инструмент — тонкую, игловидную спицу.
— Твои глаза, Финн... Они видели её. Они запечатлели образ моей Незабудки. Я не могу позволить тебе хранить этот образ в своей памяти. Это моя собственность. Мои данные.
Я заставил его смотреть прямо на меня. Мой левый глаз — сталь, мой правый глаз — бездна. Я был его последним визуальным воспоминанием.
— Сейчас я выключу свет в твоем мире, — прошептал я.
Процесс был тихим. В отличие от криков при дроблении костей, здесь была лишь тишина и мягкое сопротивление глазного яблока. Когда я закончил, Финн стал лишь оболочкой.
Я поднялся наверх, в жилую часть поместья. В зеркале холла на меня смотрел чужак — рубашка, залитая кровью, лицо, забрызганное красными точками, похожими на созвездия. Я не чувствовал вины. Я чувствовал завершенность. Словно я только что удалил вредоносный файл, который угрожал стабильности моей системы.
Я принял душ. Вода была почти кипятком, она смывала запах подвала, смывала Финна.
Выйдя из душа и обернувшись в свежий халат, я подошел к своей главной консоли. Мои пальцы, еще хранившие фантомное ощущение тяжести инструментов, заскользили по клавиатуре.
На главном экране появилась спальня Элании.
Она спала. Её дыхание было прерывистым — вероятно, ей снились кошмары о пабе, о Финне, о туманах Эдинбурга. Она еще не знала, что причина её страха перестала существовать в функциональном смысле этого слова.
— Спи, моя маленькая, — я увеличил изображение её лица. — Завтра ты проснешься в мире, где нет никого, кроме меня. Я буду твоим воздухом, твоим кодом, твоим богом. Я очистил это пространство для нас.
Я смотрел на неё часами. Город за окном продолжал пульсировать огнями, миллионы людей жили свои никчемные жизни, не подозревая, что их судьбы висят на кончиках моих пальцев. Но мне был важен только этот экран. Эта девушка. Моя Незабудка, надежно запертая в цифровой и физической клетке, которую она по ошибке называла своим домом.
Я нажал клавишу, и в её спальне мягко включился плейлист с её любимой классической музыкой. Громкость — ровно 12%. Идеально для глубокого сна.
Контроль был восстановлен.