Исповедь на эшафоте

...На экране, залитая ярким светом прожекторов, была вершина небоскреба. Одинокий стул. И на нем — Лео.

Он был почти неузнаваем. Его щеки ввалились, кожа приобрела землистый, восковой оттенок. Темные круги под глазами были так глубоки, что казались синяками. Но самое ужасное — его глаза. В них не было ни жизни, ни страха, ни даже отрешенности. Это были глаза человека, который уже переступил некую грань и смотрел на мир из-за ее черты. Глаза призрака.

Его руки, скованные наручниками, лежали на коленях, но пальцы судорожно сжимались и разжимались, выдавая чудовищное внутреннее напряжение. Он дышал неглубоко, прерывисто, как будто каждый вдох давался ему невероятным усилием.

Камера приблизилась к его лицу. Он медленно поднял голову, и его взгляд уперся в объектив. Каре показалось, что он смотрит прямо на нее, сквозь экран, сквозь километры города, прямо в душу.

Голос, когда он наконец заговорил, был тихим, надтреснутым, лишенным всяких интонаций. Он звучал как скрип ржавых ворот на заброшенном кладбище.

— Меня... зовут Лео Смит. — Он сделал паузу, словно вспоминая, кто он такой. — Я был... детективом. Я давал клятву... защищать людей. — Его голос сорвался на слове «клятва». Он сглотнул, и его кадык болезненно дернулся. — Я... предал эту клятву. Я предал всех. Себя. Ее.

Он замолк, опустив голову. Плечи его затряслись в беззвучном рыдании. Было видно, как он из последних сил пытается сохранить самообладание. Когда он снова заговорил, в его голосе появились нотки горькой, почти безумной иронии.

— Они хотят, чтобы я рассказал вам сказку. О монстрах и героях. О том, как я был... сообщником. — Он резко вдохнул, и его взгляд снова стал осознанным, полным неизбывной боли. — Но настоящие монстры... они не прячутся в тени. Они сидят в креслах и решают, кому жить, а кому... — он не договорил, лишь безнадежно махнул скованными руками.

— Я любил ее, — прошептал он так тихо, что микрофон едва уловил это. И в этих словах была такая бездна тоски и сожаления, что у Кары перехватило дыхание. — Я любил ее, и я... я поднял на нее руку. Я стал их оружием. И теперь... теперь я стал их марионеткой. В последний раз.

Он выпрямился во весь рост, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонь. Он смотрел в камеру с такой силой, с таким немым криком, что, казалось, стекло экрана не выдержит.

— Не верьте им! — его голос внезапно окреп, прорвавшись сквозь апатию. — Все, что вы услышите... все, что вы увидите... это ложь!