Сближение

Воздух в особняке Орландо был густым и неподвижным, как в гробнице. Он не просто ждал. Он творил ожидание, наполняя им каждый уголок своего логова. Все слуги были распущены, оставлены лишь двое самых верных и безмолвных стражей, чье присутствие было не ощутимее, чем тени колонн в лунном свете, лившемся из высоких окон.

Орландо восседал в своем тронном кресле посреди огромной, пустой залы. Он не прятался. Он был приманкой и охотником в одном лице. Он чувствовал её боль, её ярость, её отчаяние. Они были двумя полюсами одного магнита, обреченными на столкновение.

Приди, — мысленно посылал он в ночь. Приди за мной. Приди за своим возмездием. Ты не сможешь устоять. Твоё сердце приведет тебя прямо в мои руки.

Он знал, что они что-то затевают. Его шпионы донесли о странной активности на черном рынке магических артефактов. Авраам, этот коварный пес, что-то замышлял. Но все их уловки, все их заклинания были прахом перед его абсолютной волей. Они думали, что играют в прятки. Он же готовил им ловушку, из которой не было выхода.

Тишина в подземном убежище была густой и давящей. Она просачивалась в уши, словно вата, заглушая даже стук собственного сердца. Но гул в голове Кары был громче любой тишины. Это был навязчивый хор воспоминаний, боли и одиночества.

Образ Лео преследовал её. Не героический, каким он был в жизни, а тот, последний — бледный, бездыханный, отданный на поругание тому, кто отнял у неё всё. Она сжимала виски, пытаясь выдавить эти картинки, но они въелись в самое нутро, стали частью её тьмы.

Она была вампиршей, созданной для великой цели, чтобы нести гибель целому клану. Но сейчас она чувствовала себя не воительницей, а потерянным ребёнком в бесконечном, холодном лабиринте. Силы, данные ей пророчеством, были бесполезны против этой внутренней пустоты.

Из-за двери в соседней комнате доносился приглушённый шорох переворачиваемых страниц и сдержанное бормотание Авраама. Он дни и ночи напролёт сидел над грудами древних манускриптов, добытых ценной невероятного риска. Его упорство было гранитной скалой, о которую разбивались волны её отчаяния. Но сегодня даже эта скала казалась ей далёкой и недоступной.

Она не справлялась. Сознание в этом безнадёжном признании было оголённым нервом. Ей было до тошноты грустно и одиноко. И это одиночество было страшнее всего на свете.

Ноги сами понесли её по холодному каменному коридору. Она не думала, не планировала. Ею двигала слепая, животная потребность — не быть одной. Хотя бы на мгновение.