Часть IV. Похороны
Марка хоронили на старом кладбище, засыпанном снегом. Голые ветви берёз чернели на фоне серого неба, и ветер раскачивал их, стряхивая снежную пыль на плечи собравшихся. Снег лежал повсюду — на оградах, на памятниках, на замёрзшей земле, — и казалось, что мир раскрашен только двумя цветами: чёрным и белым. Как фотографии в бункере Артура. Как записки, оставленные на тропе.
Собралось человек тридцать — родственники, друзья, коллеги, соседи, которых Марк вряд ли знал по именам, но которые всё равно пришли. Люди стояли небольшой толпой вокруг разрытой могилы, и пар от их дыхания поднимался в морозный воздух, смешиваясь с запахом ладана и мокрой земли. Священник — старый, с длинной седой бородой — читал молитву. Его голос был низким и монотонным, и слова расплывались в воздухе, не долетая до сознания. Кэтрин не слушала. Она смотрела на гроб.
Родители Марка стояли у самого края могилы, держась за руки — двое пожилых людей, которые хоронили сына. Мать была в чёрном платке, и её лицо казалось вырезанным из того же серого неба, что нависало над кладбищем. Отец стоял прямо, не двигаясь, и смотрел в одну точку перед собой. Он не плакал. Но Кэтрин видела, как дрожали его пальцы, сжимавшие руку жены. Младшая сестра Марка — совсем ещё девчонка, лет шестнадцати, — плакала, уткнувшись в плечо матери. Её всхлипы были единственным звуком, кроме голоса священника и ветра.
Кэтрин стояла в стороне. Она не плакала. Слёзы кончились ещё в лесу, где-то между мостом и бункером, и теперь внутри была только пустота. Сухая, холодная пустота, которая не проходила, сколько бы чая она ни выпила. Она смотрела на гроб — закрытый, потому что тело Марка было в таком состоянии, что открывать его не стали, — и думала о том, каким он был.
Громким. Грубым. Вспыльчивым. Он мог обидеть словом, мог накричать на Хлою, мог спорить с ней, Кэтрин, до хрипоты, доказывая свою правоту. Но он же сунул Мии конверт с деньгами, когда никто не видел, и буркнул: «Не благодари». Он поспорил с егерем на ящик пива, что разожжёт костёр под дождём, — и разжёг, хотя все крутили пальцем у виска. Он стоял у костра, мокрый, злой, счастливый, и егерь сказал: «Ты, парень, либо гений, либо псих». А Марк ответил: «Одно другому не мешает». Это был он. Весь. Без остатка.
Он был сложным человеком. Но он был их сложным человеком. Их другом. Их частью. И теперь его не стало.