Часть III. Архив

Коридор был длинным и узким, как глотка какого-то древнего зверя. Аварийные лампы под потолком гудели низко и монотонно, заливая пространство тусклым, болезненно-жёлтым светом. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым — пахло пылью, старой бумагой и тем же химическим запахом, который преследовал их от самого моста. Формалин. Теперь он казался почти удушающим, пробирался в лёгкие, оседал на языке горьким привкусом. Каждый вдох давался с усилием, будто сам воздух сопротивлялся их присутствию.

Стены были сплошь заклеены фотографиями. Не десятками — сотнями. Они шли рядами, как экспонаты в чудовищном музее. Группы людей в походной одежде, с рюкзаками, у костров, в палатках. Мужчины и женщины. Молодые и постарше. Кто-то смеялся в объектив, не подозревая, что этот снимок станет последним. Кто-то смотрел напряжённо, будто уже чувствовал неладное. Под каждой — красный крест. Дата. Короткая пометка. Почерк был разным — иногда торопливым, прыгающим, иногда ровным, каллиграфическим. Разные люди писали это. Разные люди вели этот архив. Но итог был всегда один.

«Группа 3. Раздор. День 4. Первый ушёл».

«Группа 7. Паника. День 5. Двое исчезли».

«Группа 11. Предательство. День 7. Последний остался. Не смог выйти».

«Группа 14. Самоубийство. День 9. Все мертвы».

Кэтрин шла вдоль стены, и каждая запись была ударом под дых. Двадцать три группы. Может, больше. Она провела пальцем по одной из фотографий — девушка с косичками, почти ребёнок, улыбалась, прижимая к груди термос с наклейкой в виде единорога. На вид ей было лет девятнадцать. «Группа 19. Потеря лидера. День 6. Выживших нет». Кэтрин отдёрнула руку, будто бумага обожгла пальцы. Она представила, как эта девушка шла по тому же мосту, видела те же кости, дышала тем же формалином. И не выжила.

— Он хранил всё, — прошептал Лиам. Его голос прозвучал глухо, поглощённый бетоном, и эхо разнесло его слова по коридору. — Как трофеи. Как охотник, который вешает головы на стену. Чёртов псих.

Хлоя вцепилась в рукав Кэтрин и не отпускала. Её пальцы побелели от напряжения. Лицо было бледным, губы дрожали, но она молчала — то ли не могла говорить, то ли боялась, что голос сорвётся на крик и этот крик уже не остановить. Кэтрин чувствовала, как её ногти впиваются в ткань куртки, и не отдёргивала руку. Пусть держится. Пусть чувствует, что она не одна.