Эхо Омеги
Тишину дешевого номера нарушал негромкий, но изматывающий, постоянный гул. Где-то в недрах стен вибрировала устаревшая техника, и этот звук ввинчивался в голову, словно тупое сверло. С одной стороны, он невыносимо раздражал, заставляя стискивать зубы, но с другой — этот механический ропот служил единственным доказательством того, что они всё еще дышат. Розовый свет закатного светила пробивался сквозь мутное стекло, заполняя всё вокруг неестественным, болезненным оттенком. Из окна виднелся захламленный переулок: на земле гнили кучи мусора, а посреди этого хаоса застыл брошенный аэрокар. Огонь давно обглодал его бока, оставив лишь почерневший, уродливый остов некогда малиновой машины.
Посреди тесной комнаты, зажатые между кроватью у окна и простым, покосившимся шкафом, стояли четверо. Лицо Шепарда, изборожденное шрамами, в этом розовом мареве казалось высеченным из камня, а в темно-карих глазах застыл тлеющий гнев. Он до белизны в пальцах сжимал раненое плечо, сквозь ткань бронекостюма медленно проступала темная влага. Рядом Сильмерия, чья серебристая броня теперь была покрыта пылью и копотью, с недовольной гримасой до боли терла виски, пытаясь унять биотическую мигрень. Лингар, хмурый и непривычно тихий, сосредоточенно смывал чужую и свою кровь со скафандра, а Виолинт мелко, едва заметно подрагивал, кутаясь в поцарапанную обшивку своего костюма.
Шепард обвел их тяжелым взглядом, физически вынуждая собраться и стоять ровно. Напряжение в воздухе было таким плотным, что, казалось, его можно коснуться пальцем.
— Лингар, — голос Шепарда прозвучал холодно, с отчетливым свинцовым упреком. — Нам нужно знать всё. Кто был этот кроган и почему он хотел выпустить твои кишки?
— Да и... почему ты так неприязненно поздоровался с Арией Т'Лоак на станции? — тихий голос Сильмерии наполнился вкрадчивой подозрительностью, она прищурилась, ожидая ответа.
Лингар замолчал, уставившись на свои лапы, с которых каплями стекала розоватая вода. Его взгляд был направлен в пустоту, туда, где за десятилетиями памяти скрывалась та Омега — не нынешняя, причесанная Арией, а дикая, первобытная, сочащаяся машинным маслом и злобой.