Искренность на вес нулевого элемента
Двери аэрокара бесшумно разошлись, и на путешественников обрушилось великолепие, от которого у любого, кто привык к серости Омеги, зарезало бы в глазах. Перед ними высился особняк — величественная громада в пять этажей, выстроенная из камня, который казался полупрозрачным в лучах полуденного солнца. Его изогнутая, причудливая крыша сияла так ослепительно, что действительно напоминала тающий под весенним солнцем снег, стекающий каплями чистого света на террасы.
Вдоль идеально ровной дороги, выложенной светлым мрамором, тянулись живые изгороди. Там, в строгом, почти военном порядке, цвели белоснежные и ярко-красные цветы; их лепестки казались вырезанными из тончайшего шелка, а аромат — густой, сладкий и влажный — буквально забивал легкие, не давая забыть о том, в чьи владения они ступили.
— Это наш дом, — произнесла Эсара, и её голос прозвучал как звон дорогого хрусталя. Она не оборачивалась, её спина была прямой, как натянутая струна. — Вы будете жить здесь. Товенд, тебе разрешено ночевать в одной комнате с Сильмерией.
Шепард, шедший чуть позади, невольно покосился на фигуру матриарха ниже спины. Даже сквозь нарастающее раздражение он не мог не отметить — отстраненно, как профессиональный ценитель форм — что фигура у Эсары была шикарной, отточенной столетиями ухода и грации. «И всё же... стерва», — промелькнуло в его голове.
Эта её фраза, брошенная через плечо, этот снисходительный тон «разрешения» жгли его сильнее, чем рана в плече. Внутри него вскипела привычная гордость наемника, который привык сам диктовать условия. «Разрешила она... — Товенд стиснул зубы. — Да если бы ты попробовала запретить, ты бы ничего не смогла сделать, матриарх. Сильмерия уже давно не твоя послушная кукла». Но он промолчал, лишь сильнее сжал ладонь азари, чувствуя её радостное волнение.
Когда они переступили порог, прохладный воздух поместья окутал их, словно невидимый саван. Внутри их ждал бесконечный коридор, по центру которого тянулась толстая зеленая ковровая дорожка. Её цвет был настолько сочным и глубоким, что казалось, под ногами расстилается настоящий лесной мох, в котором тонули тяжелые шаги Лингара и тихий стук подошв Виолинта. Белоснежные стены были украшены тонкой золотой резьбой, которая в полумраке холла мерцала, как далекие звезды.