Раскол матриархов
Лениво открылись затуманенные, цвета горького шоколада, глаза Товенда. Мир вокруг не спешил обретать четкость, плавая в вязком розовом мареве номера. Это освещение превращало реальность в нечто сюрреалистичное, стирая границы между тенями и предметами.
Его кожа, испещренная шрамами розового и коричневого цветов, в этом свете напоминала нечто иное — словно тонкую, прихотливую сетку, наброшенную на грубый камень. Каждый старый след, каждая борозда, оставленная в наемничьих стычках, казалась рельефным узором, картой жизни, которую он прожил на пределе. Несмотря на то, что Шепард был полностью обнажен, подставив грудь прохладному воздуху комнаты, его укутало глубокое тепло. Оно исходило от Сильмерии, спящей рядом, от её близости, которая согревала лучше любого генератора.
Плечо всё еще болело — острая, пульсирующая боль, словно злой укус, не желающий угасать. Она вгрызалась в мышцы при каждом глубоком вдохе, напоминая о том, как дорого им обошелся этот побег от Спектра.
Мечтательная улыбка выступила на его лице, когда он, глядя в потолок, вспомнил день, с которого всё началось. Тот самый день, ставший поворотным. Тогда он тоже был в номере, совсем один. Напился в одиночку, пытаясь заглушить звон в ушах после очередного заказа, и бессмысленно пялился в экран, где шел какой-то старый фильм.
Он помнил вкус виски и то, как герои на экране совершали невозможные подвиги ради любви или денег — тогда это казалось ему дешевой сказкой, далекой от реальности наемного мира. Он и представить не мог, что судьба выкинет такой финт: свяжет его с азари, чья бабушка плетет интриги галактического масштаба, и заставит защищать тех, кого он раньше бы и не заметил, в компанию кварианца-циника и крогана, который только что отпустил вековую ярость ради них всех.В тот вечер он просто хотел тишины, не зная, что вскоре его жизнь превратится в один сплошной боевик, где на кону будет стоять не просто гонорар, а нечто гораздо более важное.
Он осторожно повернул голову, любуясь спящей Сильмерией. В розовом свете она была прекрасна, и боль в плече казалась лишь мизерной платой за то, чтобы проснуться вот так — рядом с ней, чувствуя себя живым.Будто почувствовав его взгляд, Сильмерия зашевелилась. Она повернулась к нему, и её глаза довольно прищурились, впитывая его образ. Губы растянулись в ленивой, сытой улыбке.
Тонкое одеяло едва прикрывало её в меру пухлую, мягкую фигуру, соблазнительно обнажая плавный изгиб плеч и линию живота. В этом свете она казалась земным воплощением неги.