часть 38

Спустя месяц он не жил. Он просто... существовал.

Пятый не покидал особняка. Просторный холл, когда-то наполненный голосами, музыкой, запахом кофе и шагами Авроры, теперь звучал пустотой. Комнаты обветшали от запущенности: шторы были задёрнуты, пыль покрывала пол, воздух стал густым от тишины. И всё же он оставался там — в этом застеклённом склепе памяти, среди призраков.

Он перестал пользоваться своей силой. Перестал пользоваться телепортацией. Он считал её бессмысленной, если сила не могла переместить его во времени. Он возненавидел её.

К нему приходила Лайла. Приносила еду — он не ел. Говорила с ним — он не слышал. Иногда она садилась рядом, держала его за руку, гладила по волосам, но он резко отдёргивал руку грубо её отталкивая. Тогда он мог вдруг вскинуться, вырваться из кресла и начать метаться по комнате, словно ловя чьи-то шаги, чей-то смех. Мог закричать, что слышал, как смеётся Серафима. Что видел, как Аврора прошла по коридору. А потом замирал и падал на колени. Часами молчал.

— Пятый... пожалуйста, — шептала Лайла однажды вечером, когда он в третий раз подряд не пришёл в себя после ужина. — Ты теряешь себя. Они не хотели бы этого.

— Они мертвы, Лайла,— ответил он наконец. Его голос был хриплым, будто голос чужого старика. — Им больше ничего не нужно. А я... я умер с ними.

Он говорил это спокойно. Без истерики, без боли — так страшно тихо, что у Лайлы всё внутри сжалось. Страшнее всего была не его ярость. Страшнее всего — эта пустота.

Он больше не смотрел на своё отражение. Зеркала были заклеены. Волосы отросли, борода покрыла скулы. Он не брился. Не спал. Или спал — на полу, на лестницах, возле кроватки Серафимы. Иногда Эллисон, Дэн или Лайла находили его, свернувшегося в комке у стены, с зажатыми в руках носочками дочери или духами Авроры.

Он шептал во сне.

— Лисичка... я иду за тобой... папа здесь... подожди...

И не просыпался. А когда просыпался — с криком, с трясущимися руками, с кровью на губах, потому что опять кусал губы во сне.

⸻

Иногда он исчезал.

Уезжал в пентхаус Авроры — часами сидел на полу возле её кровати. Включал старые записи камеры — смотрел, как она улыбается, как держит Серафиму на руках, как целует его в висок. Нажимал "повтор" и снова. И снова. Пока батарея не садилась.

А затем, он просто стоял и смотрел в стену. Четыре часа. Без движения.

⸻

— Мы его теряем, — сказала Эллисон Дэну, когда Пятый ушёл в себя на четвёртый день подряд. — Он не говорит. Не ест. Не злится даже. Он... растворяется.

— Его нужно вытянуть, — сказал Дэн. — Напомнить, кто он. И что у него ещё остались мы.

— Но как? Как ты напомнишь человеку, потерявшему и жену, и ребёнка, и смысл?

— Напоминанием о долге. О том, что он клянётся защищать. Даже когда не хочет жить.

***

Через два месяца после взрыва, Пятый наконец встал с постели сам. Это была не победа — это было... затишье.

Он подошёл к зеркалу. Оторвал заклеенную ткань. Посмотрел на себя.

Перед ним стоял чужой человек. Опухшие веки, худое лицо, запавшие глаза, пустота. Он долго смотрел. Потом поднял руку — и разбил зеркало головой.

— Я жив. А они нет. — прошептал он. — Я жив...

Кровь потекла по виску, капая на щеку.

— Но вы всё равно здесь. Вы не уйдёте... никогда.

Он не сошёл с ума. Безумие — это буря. А он стал безветрием. Покойником в теле живого.

Но что-то изменилось.

Он больше не сидел, свернувшись в ком. Он начал писать. Что — Эллисон не знала. Но каждый день он закрывался в кабинете. Писал, рвал, снова писал. Иногда кидал в стену бумаги. Иногда плакал.

— Он строит месть, — сказал однажды Дэн, увидев на столе чертёж взрывного устройства.

— Или строит способ умереть, — прошептала Эллисон. — Нам нужно сделать что-то. До того, как он действительно исчезнет.

***

Ещё один месяц спустя.

Пятый перестал носить часы. Время для него больше не имело смысла — только факты. Мёртвые. Подчёркнутые. Заархивированные.

Он не хранил фото Авроры и Серафимы на столе. Но знал, в каком ящике, на какой флешке и в каком порядке их можно найти.

— Почему ты всё держишь в себе? — спросила как-то Эллисон.

— Потому что это всё, что у меня осталось.

***

Однажды утром он проснулся в кресле. Сам. Без кошмаров. Без крови на губах. Просто... открыл глаза.

Тишина. Только тиканье старых часов. И... шаги.

Он вскочил. Схватил оружие. Прошёл в холл.

Никого.

Только отражение в зеркале. Только собственное лицо.

Он швырнул пистолет в стекло. Оно не треснуло.

— Они везде. Я их вижу. Чую. Но не могу дотронуться.

Он провёл рукой по шее — кожа была мокрой. Пот? Слёзы? Он уже не разбирал.

***

В тот же день Эллисон и Дэн зашли без стука. Он сидел за столом, перебирая какие-то схемы. Взрывчатка. Компоненты. Углы. Точность до миллиметра.

— Ты ищешь смерть, — бросила Эллисон, бросив на стол пакет с анализами. — У тебя тахикардия. Печень почти не работает. Ты спишь по три часа в неделю. Что ты делаешь?

Он поднял глаза. Синие. Пустые.

— Я ищу того, кто убил мою семью.

— И что ты сделаешь, когда найдёшь?

Он не ответил.

— Что ты будешь делать, Пятый? — закричала она. — Убьёшь? Медленно? Или снова взорвёшь кого-то на глазах у ребёнка?

Он поднялся. Тихо. Уверенно. Подошёл к ней вплотную.

— Я не знаю. Но я найду. И это всё, ради чего я живу.

Дэн встал между ними.

— Она беспокоится за тебя, идиот. А ты ведёшь себя как чёртов монстр.

— Потому что монстры не чувствуют боли. А я — чувствую каждую секунду.

***

Тем вечером репортёр пытался прорваться в особняк. Через забор. С камерой. Пятый вышел лично. Прессу он ненавидел особенно яростно.

— Уберите камеру, или я уберу вас, — прошипел он, выхватывая пистолет.

— Я... я просто хочу знать! Что вы чувствовали, когда...

Выстрел прозвучал в воздух. Пуля — в землю рядом с ногой репортёра. Пятый подошёл ближе.

— Что я чувствовал?

Молчание.

— Пепел во рту. Крик в лёгких. Кровь в глазах. И вечную пустоту. Ты хочешь знать это?

— Я... у меня семья, мистер Харгривз...

— Тогда убирайся. Пока она у тебя ещё есть.

***

В ту ночь Эллисон сидела рядом с ним. На диване. Пятый был пьян. Почти в отключке.

— Она... — прошептал он. — Она улыбалась, за час до того как взорвалась. Я видел. На камере. Последний кадр. Аврора... держала дочку... и улыбалась.

— Чтобы ты не видел их страх, — ответила Эллисон.

Он повернулся к ней. В глазах впервые за долгое время — не ярость. Только боль.

— А что, если это я виноват? Что если меня искали? Что если бомба была для меня?

— Ты не закладывал её.

— Но я привёл их туда. Я выбрал путь. Я выбрал быть собой. И всё разрушил.

Эллисон прижала его к себе, как в детстве. Как старшая сестра, когда он ночами кричал от страхов.

— Ты ещё здесь. Значит, есть шанс. Значит, ты не сгорел до конца.

— Но им... уже всё равно.

***

Пятый стал призраком в деловом костюме.

Он ворвался в бизнес, как будто возвращался в бой. На переговорах молчал, глядя прямо в глаза, пока собеседники не начинали заикаться. Если кто-то возражал — он просто вставал. И этого хватало.

Брокеры называли его «Часовой». Юристы — «Кошмар в костюме». Подчинённые — не называли никак. Боялись.

Однажды кто-то из новых ассистентов забыл запаролить папку с личными данными клиентов.

На следующее утро его не было в списках. Ни на каком уровне. Пятый не кричал. Он просто прошёл мимо. Через минуту парня вывели охранники.

— За невнимательность — смерть, — бросил Пятый, проходя в зал. — Или забвение.

— Ты не оставляешь им шанса, — бросила Эллисон позже, когда они ехали в лифте к нему в кабинет.

— Мне никто не оставил. Пусть почувствуют, как это — жить с ножом под сердцем.

***

Новости пестрели заголовками:

«Чудовище в галстуке: Пятый Харгривз снова на вершине»

«Трагедия года: история о смерти и возрождении»

«Форбс-30 до 30 — снова с Пятым Харгривзом»

«Папарацци сняли Харгривза в 4 утра возле пепелища...»

Он не давал интервью. Не общался с прессой. Не отвечал на письма. Только работал.

Каждый день. Без выходных. Без праздников.

— Он идёт по головам, — говорил Дэн Эллисон. — Он не просто хочет найти виновного. Он хочет, чтобы мир страдал так же, как страдает он.

***

В конце шестого месяца Пятый стоял на крыше небоскрёба. Один. С сигаретой, которую даже не зажигал.

— Папа...

Он обернулся. Там никого не было.

— Серафима?

Тишина. Только ветер. Он закрыл глаза.

— Я больше не знаю, где ты. Где вы. Мне казалось, что боль пройдёт. Но она просто... стала моей плотью.

Он шагнул к краю. На секунду. Не для того, чтобы прыгнуть.

А чтобы посмотреть вниз. Чтобы напомнить себе: жив.