часть 37.

Пятый.

— Маршл, проследи за поставками из Италии. Лично поезжай на встречу, проконтролируй количество ящиков, вес товара и отчитайся мне к вечеру, — скомандовал я, сидя в своём кресле, массивном, кожаном, будто трон. За столом сидели ещё десять человек, каждый ловил каждое моё слово.

— Будет сделано, Босс, — кивнул Маршл, не отрывая взгляда.

— Босс, — подал голос Эдвард, слегка наклонившись вперёд. — Я бы хотел обсудить новый филиал в Испании. Через две недели открытие. Весь штат работников собран, здание полностью готово. Планируете ли вы присутствовать?

Я не сразу ответил. Пальцами тихо постукивал по стеклянной поверхности стола. Затем поднял взгляд:

— Да. Но открытие проведёт Аврора Бендерфильд. Я подарю ей этот филиал.

В комнате повисла тишина, напряжённая и плотная, будто кто-то выстрелил холостым прямо в потолок. Мэтью, который только что сделал глоток воды, поперхнулся и закашлялся, а все остальные уставились на меня так, будто я только что объявил о продаже компании конкуренту.

— Босс... вы хотите подарить филиал? Женщине, которую никто не знает? — осторожно уточнил Льюис. Его голос дрогнул.

— Я хорошо её знаю, Льюис, — ответил я жёстко, не терпя возражений. — И она недавно сделала мне неоценимую услугу. Даже филиалом я не могу вернуть ей долг.

Аврора подарила мне Серафиму. Через боль, кровь, страх и бессонные ночи она вынесла её на свет. Даже если бы я отдал ей тысячи филиалов и всё состояние — этого было бы недостаточно.

Я откинулся в кресле, глядя куда-то за спины собравшихся.

Я планирую привести её на открытие, при всех подарить филиал... а затем — сделать предложение. За это время я понял: Аврора и Серафима — мне дороже всех моральных устоев и убеждений. Ради них я готов разрушить себя до основания — и построить заново. Ради них я готов на всё. Даже на брак. Мы — семья, и я хочу сделать их обеих своей собственностью на глазах у всех.

Льюис открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В кабинет ворвался Дэн. Он был бледен, волосы взъерошены, дыхание сбивчивое, будто он пробежал марафон. Глаза расширены от ужаса.

— Что случилось? — спросил я, напряжённо глядя на него. Остальные притихли. Они знали, как сильно я ненавижу, когда меня отвлекают.

— Пятый... Машина... Взорвалась... — выдохнул он, хватая ртом воздух.

— Какая машина, Дэн? — я резко встал.

— Авроры... В машине были Серафима и Аврора. Они ехали в аэропорт...

Мир вокруг будто застыл. Я оказался у него за секунду. Схватил за грудки, сильно, до боли, встряхнул его.

— Что ты несёшь, Дэн? Они должны быть ДОМА!

— Тела нашли... Машина взорвалась по пути в аэропорт. В салоне были сумки с одеждой, оружием, чемодан и пачки денег. Аврора пыталась сбежать. Не доехала. Я звонил... Она приказала готовить самолёт... Через час он должен был вылететь во Францию... Их тела везут в больницу, — прошептал он. Его глаза блестели от слёз, голос надломился.

Словно удар. Пульс с каждой секундой ускорялся, в ушах загудело. Мир качнулся. Я слышал, как кто-то говорит за спиной, но различить слова уже не мог. В груди начало жечь, будто сердце разрывалось изнутри. Перед глазами всплыла Аврора. Она держит на руках Серафиму. Смеётся. Сад. Свет. Тепло.

Я даже не помню, как оказался в больнице. Приехал сам? Или телепортировался в бессознательном порыве? Всё будто размыто.

Очнулся от прикосновения. Мужчина в охране — седой, худой, лицо бледное.

— Мистер... вам помочь? — в его голосе звучал страх.

Я моргнул. Мой серый костюм был в крови. Не своей. Или... своей? Я не знал. Не важно. Я схватил охранника, впечатал его в стену с такой яростью, что он хрипнул.

— Где Аврора Бендерфильд и ребёнок?! — заорал я, и голос сорвался, хрипел, будто обожжённый.

— Т... третий этаж... последняя дверь... — прохрипел он.

Я отпустил его и исчез, телепортировавшись прямо в коридор. Мчался по нему, сбивая с ног медсестру. Она упала, её перчатки и халат были в крови и копоти. Я понял — она шла оттуда. Сердце билось, как сумасшедшее, ладони вспотели, пальцы дрожали.

Я ворвался в палату. Дверь громыхнула о стену, за спиной раздались крики, но я их не слышал. Я замер.

В комнате стояли две кушетки. На них — два тела, укрытые тканью. Одна кушетка была крошечной. Воздух вышел из лёгких, ноги подкосились. Я сделал шаг, другой... и рухнул на колени.

— НЕТ... НЕТ... НЕТ! — завопил я, срывая с тел маленькие простыни. — ТВОЮ МАТЬ, НЕТ!

Это были они. Изуродованные, обожжённые, поломанные. Кожа в язвах и ранах. Лица — обезображены до неузнаваемости. Я осматривал тела, надеясь на ошибку, на абсурдное совпадение, пока не увидел золотой браслет на руке Авроры. Тот самый, что мы купили во Франции. На боди Серафимы — брошь от Эллисон.

— Нет... это не вы... — шептал я, хватаясь за голову. — Это не вы...

Я кричал. Ломал. Крушил. Переворачивал всё. Сбивал аппараты. Ревел, как зверь. Я больше не был человеком — лишь оболочкой, в которой бушевала первобытная боль.

Через несколько минут я рухнул на колени. Обнял их. Обеих. Сжал их так крепко, будто мог вернуть к жизни своим теплом. Слёзы текли по щекам. Я не замечал боли в руках от стекла, порезов, крови.

— Лисичка... пожалуйста... Господи, умоляю... будь жива... — шептал я, целуя грязные волосы. — Лисёнок... подёргай папу за волосы... как ты умеешь... пожалуйста...

Мир рухнул. Без них он потерял смысл.

Я не чувствовал времени. Казалось, мир вокруг меня застыл. Все звуки глушились будто водой — я слышал лишь собственное дыхание, срывающееся на рыдание, и глухие удары сердца, как в замкнутом ящике.

Я прижимал к себе их тела — одно хрупкое, совсем крошечное, другое — изломанное, как сожжённая кукла. Аврора... Серафима... Я гладил их по остывающим волосам, целовал в лоб, пытаясь согреть, вернуть, вытянуть из мёртвой темноты.

— Лисичка... малышка... пожалуйста, открой глаза... — мой голос дрожал, будто с каждой фразой я ломался изнутри.

Я обнял их так крепко, как будто мог сжать силуэт смерти, выдрать их души из её рук. Моё лицо было в крови — не своей. Я выл. Не кричал — выл, звериным голосом, раздирая горло в клочья. Как будто если закричу громче, Бог услышит. Как будто если стану проклинать всё вокруг, время повернётся назад. Я дрожал, как в лихорадке, но внутри всё вымерло.

Они ушли. Единственные, кто держал меня на этом свете. Всё, ради чего я менялся, ради чего пытался быть человеком. Слишком поздно.

Я ударил кулаком в стену — раз, второй, пока пальцы не хрустнули. Кровь капала с костяшек, смешиваясь с их. Но мне было всё равно. Я хотел боли. Хотел, чтобы мир почувствовал хоть тень того, что я переживал сейчас.

Я встал на ноги, шатаясь, как пьяный. Упал. Поднялся снова. Качаясь, как подбитый зверь, подошёл к окну. Разбил его локтем. В лицо ударил ветер, но он не остудил ни одной искры внутри меня.

Я оглянулся — их тела всё так же лежали на кушетках, безжизненные, молчаливые. Они не должны были так уйти. Не так. Не в огне. Не в одиночестве. Не в страхе.

Кто-то подошёл сзади — медбрат или охранник, неважно. Я развернулся и зарычал:

— УЙДИ. — Мой голос трещал на грани срыва. — УБЕРАЙСЯ ОТСЮДА, ПОКА ЖИВ.

Он испуганно отпрянул, исчез, а я снова опустился на колени рядом с телами. Уткнулся лбом в живот Авроры, прижимаясь, как будто мог снова услышать её голос. Я задыхался, воздух становился ядом, лёгкие не могли втянуть ничего, кроме боли.

— Простите... простите... я не уберёг... — шептал я.

Боль сжигала изнутри. Как будто внутри что-то разрывало меня, рвало нервы, дробило кости. Я ощущал, как схлопывается мой мир. Без них ничего не имело смысла. Вся власть, все деньги, все города под моей рукой — прах, пепел. Мне не нужно было ничего. Я бы отдал всё, лишь бы снова услышать, как Серафима смеётся. Увидеть, как Аврора смотрит на меня с этой своей упрямой, тёплой, живой любовью.

Но этого больше не будет.

Я прижал к груди их руки. Тихо. Осторожно. И остался так сидеть, не зная, пройдёт ли хоть когда-нибудь этот ужас. Эта пустота.

Пусть мир идёт к чёрту. Я больше не живу. Я просто существую — в их отсутствии.

***

Дождь лил так, будто небо само пыталось оплакать их вместо меня. Капли, холодные и тяжелые, били по крышкам гробов, по моему пиджаку, по щекам, по векам — словно плеть. Они стирали с лиц слёзы, но не могли стереть боль изнутри.

Передо мной — две закрытые крышки. Две. Не одна. Две.

Аврора. Серафима.

Моя семья.

Те, ради кого я был готов разорвать этот мир на части. А теперь я даже не могу сказать им последнее слово. Лица обуглены, тела разрушены, и всё, что осталось — эти два ящика. Гроб ребёнка казался слишком маленьким даже для смерти. Безмолвный укор судьбе, Богу, себе самому. Ей скоро должно было исполниться два месяца. Два, сука, месяца.

— Всё, что ты когда-либо трогал, умирает, — говорил мне Реджинальд однажды, когда я не подчинился. Тогда я смеялся. Сейчас... его голос звучал как приговор.

На похоронах присутствовали все. Даже медсёстра принимавшие роды у Авроры. Всё кладбище было оцеплено охраной, чтобы никто из репортёров не посмел сюда сунуться.

Священник что-то говорил. Про вечную жизнь, про покой. Но каждое его слово резонировало внутри меня как ложь. Не будет покоя. Не будет "вечности". Есть только тишина, гниющая под землёй. И я. Один. Снова.

Я стоял не двигаясь. Пальцы сжимали край гроба Авроры, как будто я мог удержать её здесь. Как будто, если вцеплюсь крепче — смерть передумает. Вернёт мне моих девочек.

Рядом, Дэн положил руку мне на плечо пряча меня под зонт, но я тут же его оттолкнул выкидывая к чертям этот зонт. Вся академия встала в ряд держа над собой черные зонты с гербом нашей семьи. За спиной — кто-то тихо всхлипывал. Эллисон. Даже её голос не мог прорваться сквозь бетонную ограду, которой я отгородил своё сознание. Всё происходящее ощущалось как сон. Ужасный, нескончаемый сон, из которого я никак не мог проснуться.

Когда гроб Серафимы начали опускать в землю, я заскрежетал зубами. Хотел закричать, разнести это кладбище в клочья, телепортироваться в прошлое, остановить машину, выбросить взрывчатку, растоптать того, кто это подложил... Но я не знал, кто это. У меня не было чемодана. Последний чемодан который у нас был, взорвался в машине с Авророй. И это сводило с ума. Я тысячу раз отправлял запрос в Комиссию на телепорт, но они не отвечали. Будто тоже умерли вместе со своей начальницей. Я повелевал временем, но не мог переместиться и спасти их. Я чувствовал себя беспомощным отбросом.

Они ушли.

И я ничего не смог сделать.

— Прощай, лисичка, — прошептал я и бросил в могилу горсть земли. Она рассыпалась, ударилась о крышку гроба, и этот звук... он эхом разнёсся по всем внутренностям.

Аврора. Моя Аврора. Моя единственная. Моя боль. Моя любовь. Моя.

***

Я вернулся домой ночью. Все ушли. Остались только воспоминания. Куклы Серафимы на полу. На диване — плед, которым Аврора укрывалась, когда мерзла. На кухне — чашка с её отпечатками. В ванной — её духи.

Я шёл по дому, как по музею, где экспонаты дышат болью. Руки дрожали. Я не мог больше держаться.

Зеркало. Я подошёл к нему. Посмотрел в лицо. Сначала молча. Потом не выдержал и разбил его кулаком. Осколки упали на пол, как мои надежды. Кровь капала с костяшек, но я не чувствовал боли.

Вдруг — стук в дверь.

Я резко развернулся, наготове. Почти телепортировался. Но остановился. Узнал этот стук. Осторожный, чуть нерешительный. Как у человека, который боится того, что скажет.

Я открыл дверь.

Эллисон.

Мокрая. Глаза красные. Ресницы сбились, тушь размазана. Она была такой же сломанной, как и я.

— Ты чего пришла? — голос был хриплым, как будто я не говорил вечность.

Она посмотрела на меня.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, Пятый.

Я отступил в сторону. Молча.

Она вошла, не снимая плаща. Постояла, потом оперлась о стену. Её лицо отражало траур.

— За час до того... как они погибли, — начала она, — мне позвонила Аврора. Сказала, что у неё нет времени объяснять, и попросила о встрече. Я... я забрала Серафиму у вашей няни и привезла её в  пентхаус Авроры.

Моё сердце пропустило удар. По венам разлился гнев. Смертельный гнев.

— Зачем? — спросил я будто чужим голосом.

— Она хотела сбежать. Просила прикрыть её. Сказала, что всё готово — деньги, документы, билеты, оружие. Она была в отчаянии, Пятый. Очень. Она сказала, что должна спасти всех от Хроноклазма. Сказала, что должна защитить тебя и Серафиму. И я... я пыталась её остановить, но...

Я подался вперёд, кулаки сжались, а голова запульсировала от резкого приступа гнева.

— Ты знала, что она уезжает?! — закричал я. — И не сказала мне?!

— Я... — Эллисон пошатнулась. — Я не думала, что она реально уедет! Она была в истерике, боялась, и готова была расплакаться, но... Я думала, она просто хочет разрядиться, думала, она останется, передумает...

Я подошёл вплотную. Между нами — сантиметры. Мой голос стал ледяным.

— Она умерла из-за того, что ты прикрыла её. Если бы я знал, если бы ты сказала — я бы... Я бы всё остановил. Я бы спас их.

— Пятый, ты не понимаешь! Она боялась тебя. Боялась, что ты не отпустишь. Что ты... сломаешь всё, лишь бы удержать её.

Я ударил кулаком в стену рядом с её лицом.

— Я любил её, Эллисон! Я бы отдал ради неё и дочери всё!

— Именно поэтому она не сказала тебе! — выкрикнула она в ответ. — Потому что знала: ты не отпустишь. Ты не умеешь терять, Пятый. А она... Она больше не могла жить в страхе. Не могла... смотреть, как мир тонет.

Молчание.

И вдруг — толчок. Я ударил плечом. Она оттолкнула меня в ответ. Завязалась драка — не как врагов, а как двух сгоревших душ, у которых больше нет сил терпеть. Мы бились, как звери. Слёзы, проклятия, кулаки, локти. Я обнял её — и в тот же момент толкнул в стену. Она ответила ударом по щеке. Я схватил её за руку — она выкрутилась, вцепилась в волосы. Мы оба плакали.

В какой-то момент — она прошептала:

— Прости...

Её голос изменился. Стал мягким. Её глаза блеснули. Я почувствовал странную дрожь.

— Эллисон, что ты...

— Я не могу дать тебе умереть от этой боли. Я не прощу себе, если ты сойдёшь с ума.

И она прошептала:

— Я слышала... ты устал. Тебе нужен покой...

— Нет... нет, не смей...

— До меня дошел слух...что ты заснул.

Мои глаза потускнели. Слова затихли. Я шагнул назад, затем вперёд... и упал в её объятия.

— Спи, Пятый. Я побуду рядом.

***

Я проснулся поздно ночью. Под пледом. На диване. В комнате — тепло. Рядом на кресле — Эллисон, с бутылкой виски в руках. Она не спала. Заслышав мой шорох, подняла глаза.

— Ты во сне шептал её имя, — тихо сказала она. — Аврора.

Я посмотрел в потолок. Он был серым. Пустым. Как я.

— Я не знаю, как жить без них, Эллисон.

Она встала, подошла, села рядом.

— Живи ради них. Ради памяти. Ради того, что ты всё ещё здесь. И если найдёшь тех, кто это сделал — я пойду с тобой. Мы сожжём всё.

Я не ответил. Только молча сжал её ладонь.

На мгновение — мы снова были братом и сестрой.

Сломанные.

Но вместе.

***

Разруха началась с тишины.

Пятый стоял в дверях пентхауса Авроры, весь в черном, будто траур впитался в кожу. Дэн и Эллисон держались немного позади — молча, сгорбившись от осознания бессилия. Внутри было всё как при её последнем визите: стакан с недопитым скотчем, открытая книга на подоконнике, тонкий свитер, небрежно брошенный на спинку кресла. Всё пропитано её запахом, её присутствием — призраком, которого уже нет.

— Она же... — хрипло выдавил он, дотронувшись до свитера. — Только начала верить, что у неё может быть жизнь. Чёрт, Эллисон... она только начала жить.

— Пятый, — осторожно начала Эллисон, — нам нужно вернуться домой. Пожалуйста, это место...

— Нет, — перебил он. — Это её место. Здесь она пряталась, когда всё рушилось. Здесь она рассказала мне о Серафиме, здесь мы были счастливы... — он запнулся, голос задрожал. — Здесь она была счастлива.

Он сжал свитер в кулак, а затем... рухнул.

Пальцы скользнули по краю стола — стакан разбился, хрустя под ногами. Он сорвал картину со стены, разбросал книги, перевернул кресло. С каждым ударом, с каждым криком будто отрывал от себя кусок, но боли меньше не становилось.

Он вошел в детскую которую обустраивала сама Аврора, когда он еще не знал о существовании Серафимы. Все было идеально. В её стиле. Хотелось разнести и эту комнату, но он не посмел.

— ТЫ ЛГУЧАЯ, УПРЯМАЯ, ЛИСА... — выдохнул он, всхлипывая, падая на пол. — Ты не имела права забирать её. Не имела, Аврора...

Эллисон бросилась к нему, но Дэн остановил её:

— Не сейчас... Он должен выгореть.

***

Следующим был их особняк.

Всё началось с библиотеки. Он вырвал книги из полок, разбросал их по полу, будто в каждой строчке хранилась причина её смерти. Огромное зеркало в холле пошло трещинами от удара кулака. Кровь залила стекло, но он не заметил — только продолжал.

— Она... она просила помощи, — шептал он, уже не осознавая, кому говорит. — Она пыталась сбежать. Я должен был... должен был посадить её в самолёт сам.

Он сжёг её письма. Все. Письма, которые она писала Серафиме, которые оставляла ему на подушке. Пепел вылетал из окна, и в этом дыму словно растворялась последняя её частица.

Эллисон стояла в дверях, не в силах вмешаться. Её глаза были красными, но она молчала. Она знала — его не спасти от этого. Не сразу.

— Он разрушит всё, — прошептал Дэн, — и только когда не останется ничего... может, мы сможем его вытащить.

⸻

Пятый зашёл в детскую дочери, как в храм. Осторожно, будто боялся разбудить воспоминания. Но они проснулись сами.

В углу — крошечный комодик, в нём вещи Серафимы: пижамка с лисой, погрызенная ложечка, крошечные носочки, которые он сам купил ей в Париже.

Он рухнул на колени, прижимая их к себе. Захлёбывался рыданиями, кусал губы до крови, пока не почувствовал, как руки Эллисон обвивают его сзади.

— Пятый... — её голос дрожал. — Она... она пыталась... спасти Серафиму. Она боролась. До последнего.

— Я не спас её, — прохрипел он. — Я поклялся... и не спас.

— Нет. Это не твоя вина. — Она гладила его волосы, как делала когда-то их мама. — Никто не знал. Никто не ожидал.

Он вырвался, глядя на неё с безумием в глазах.

— Кто знал?! Кто-то же подложил взрывчатку! Кто?! — он схватил её за плечи, будто силой хотел вытащить ответ.

Эллисон сглотнула, но ничего не сказала. Только крепче обняла его.

— Мы найдём их. Я обещаю. Но сначала — ты должен остаться живым.

Он не ответил. Только обнял одежду Серафимы и тихо зарыдал:

— Я не могу без них... Эллисон, я не могу...