Глава 4. В кустах и под прицелом

«Я видел, как умирают люди. Я видел, как горит мой клан. Я видел предательство, боль, отчаяние. Но то, что я увидел сегодня ночью в кустах за остановкой... это было унизительно прекрасно. Потому что ты, Ли Минхо, даже в таком положении умудряешься быть собой. И это сводит меня с ума».

Минхо влетел в квартиру, как ураган. Хлопнул дверью, скинул кроссовки, швырнул камеру на диван и рванул в туалет.

Занято.

— Чонин! — заорал он, колотя в дверь. — Чонин, бля, открывай!

Из-за двери донёсся жалобный стон и звук, который Минхо никогда не хотел бы слышать от собственного брата. Что-то среднее между мычанием умирающей коровы и шипением проколотого воздушного шарика.

— Н-не могу, хён... — простонал Чонин. — Я тут, кажется, умираю. Всё внутри горит. И вытекает.

— Открой, мне реально надо!

— Не могу! Я сейчас с унитаза слезу — и конец мне! Тут потоп!

Минхо зарычал от бессилия. Схватился за живот, который скрутило новой, ещё более острой судорогой. В глазах потемнело. Это была не просто «хочется в туалет». Это была катастрофа вселенского масштаба.

— Чонин, сука, — прохрипел он, сгибаясь пополам. — Ты сколько уже там?

— Час... или два... я счёт времени потерял...

— Твою мать!

Минхо заметался по коридору. До ближайшего общественного туалета — пятнадцать минут бегом. Он не добежит. Лифт сломан уже неделю. Восьмой этаж. Лестница. Время.

Он рванул обратно в прихожую, натянул кроссовки на голую ногу, схватил с тумбочки пачку бумажных платков и вылетел в подъезд. Лестница. Восемь пролётов. Адское ускорение.

На улице было темно и холодно. Минхо, не разбирая дороги, рванул к ближайшим зарослям — чахлым кустам у забора, отделяющего их двор от соседнего пустыря.

Дальше всё было как в тумане.

Он влетел в кусты, не глядя, раздирая ветками штаны и кожу. Присел, вцепившись в ствол ближайшего деревца, и позволил организму сделать то, что тот требовал. Процесс сопровождался такими звуками, что Минхо мысленно поблагодарил Бога за то, что рядом никого нет.

Бумага. Где бумага? Ах да, в кармане. Мокром от пота, но бумага выжила чудом. Кое-как привёл себя в порядок, вытерся, выбросил использованное в пакет, который предусмотрительно захватил (совесть у фотографов всё-таки есть), и только тогда перевёл дух.

— Господи, — выдохнул он, прислоняясь лбом к холодному стволу. — За что?

И в этот момент краем глаза он заметил движение.

На крыше соседней пятиэтажки, прямо напротив кустов, стоял силуэт. Чёрный, неподвижный, нечеловечески прямой. Даже в темноте Минхо узнал бы эту осанку, эти плечи, этот разворот головы.