Глава 8. День второй.

Утро второго дня началось не с ласковых лучей солнца, а с тяжёлого, давящего чувства вины. Сознание Авраама просочилось сквозь сон, как вода сквозь треснувшую дамбу, и первое, что он ощутил, — это не боль в мышцах и не металлический привкус страха, а острую, щемящую тоску.

Коты.

Его трое мурлыкающих чуда. Ночная Тень, вечно прячущаяся в самых тёмных углах. Пёстрая Забияка, требующая ласки в самый неподходящий момент. И Рыжик, его огненный двойник, который спал, свернувшись калачиком у него на груди, заливая мир своим мерным, убаюкивающим урчанием.

«Боже, я даже не покормил их... Они думают, я их бросил. Как Забияка терзала диван в моё отсутствие...» — эта мысль вонзилась в него острее любого ножа Уэндэлла. Он представил их пустые миски, их недоумевающие, полные упрёка глаза в темноте прихожей. Он был их всем. А теперь он был здесь, в этой позолоченной клетке с бархатными стенами и запахом крови, притворяющейся духами.

Он застонал, поворачиваясь на бок, и его взгляд упал на Уэндэлла. Тот стоял у окна, уже одетый в идеально отутюженные брюки и рубашку с закатанными до локтей рукавами. В руках он держал пульт от телевизора, вмонтированного в шкаф, но не включал его, а просто смотрел в заоконную мглу, на свои владения, залитые утренним туманом. Его профиль был спокоен, почти задумчив. Совсем не таким, каким он был вчера в подвале.

«Девять дней... — пронеслось в голове Авраама. — Или восемь? Чёрт, я уже сбился со счёта».

Он приподнялся на локте, и скрип пружин матраца выдал его. Уэндэлл обернулся. Его взгляд был стеклянным, отсутствующим, но увидев Авраама, в нём вспыхнули знакомые искорки — смесь одержимости, любопытства и той самой извращённой нежности.

— Проснулся, совёнок? — голос его был хриплым от утренней сигареты, запах которой Авраам почуял только сейчас. — Снилось что-то хорошее? Или не очень?

— Мои коты, — хрипло выдохнул Авраам, не в силах сдержаться. — Я... им нужно кушать. Они одни.

Уэндэлл на мгновение замер, будто этот бытовой, такой нормальный запрос не укладывался в его картину вселенной, где были только он, его жертвы и Авраам. Затем он медленно улыбнулся.

— А, твои маленькие хищники. Не волнуйся. Я позаботился.

Авраам почувствовал, как кровь отливает от лица. —Ты... что ты сделал?

— Успокойся, — Уэндэлл флегматично махнул рукой. — Я не монстр. Хотя... спорный вопрос. Вчера вечером, пока ты ворочался, я съездил к тебе. Отличная сигнализация, кстати. Пришлось повозиться. Миски были полны. Я досыпал корм. И сменил воду в унитазе. Они выглядели... превосходно. Один, рыжий, даже попытался атаковать мой ботинок. Дух бойца. Мне понравилось.

Облегчение, хлынувшее на Авраама, было таким сильным, что он снова рухнул на подушки. Он зажмурился, представляя эту сюрреалистичную картину: Уэндэлл, палач в дорогом костюме, кропотливо насыпающий «Вискас» в миску в его кухне. Это было так абсурдно, что граничило с безумием.

— Спасибо, — прошептал он, ненавидя себя за эту благодарность.

— Не за что. Теперь они и мои коты, раз уж ты мой, — Уэндэлл подошёл к кровати и сел на край. Его пальцы легли на запястье Авраама, властно и в то же время осторожно. — Но хватит о них. У нас свой квест, помнишь? День второй. Ты должен меня убедить.

Он наклонился, и его губы едва коснулись виска Авраама. —Так кто ты? Действительно тот мальчик из детва? Или просто красивая игрушка, которая удивительным образом знает некоторые детали?

Авраам глубоко вдохнул. Он должен был собраться. Страх и тоска по котам отступали, уступая место холодной, хищной решимости. Он был тем мальчиком. И он заставит Уэндэлла это признать.

— Помнишь, ты сказал, что твоя мама испекла вишнёвый пирог? — начал он, глядя в потолок. — Он был таким кислым, что мы с тобой морщились, но ели, потому что она смотрела на нас такими глазами... А потом мы пошли во двор, и ты полез на то проклятое дерево. А я встал под ним и боялся, что ты упадёшь. И ты упал. Но не на землю. На меня.

Он повернул голову и посмотрел прямо в карие глаза Уэндэлла. —У тебя на подбородке тогда была царапина. А у меня... — Он нервно провёл рукой по собственному боку, — у меня был синяк во всю спину от падения. И ещё... ты тогда, когда мы лежали в траве, сказал мне: «Не бойся, я сильный. Я тебя всегда буду защищать». Смешное детское обещание. Ты его не сдержал.

Последнюю фразу он бросил не как упрёк, а как констатацию факта. Голос его не дрогнул.

Уэндэлл замер. Его пальцы сжали запястье Авраама так, что тому стало больно. Его лицо стало маской. Никаких эмоций. Только глубокая, бездонная пустота, в которую проваливалось всё. Он смотрел сквозь Авраама, в какое-то своё прошлое, в тот самый день.

Тишина в комнате стала звенящей, абсолютной.

Её разорвал настойчивый, официальный трезвон дверного звонка.

Уэндэлл вздрогнул, словно его ударили током. Его взгляд прояснился, налился привычной яростью и подозрительностью. Он резко отпустил Авраама.

— Не двигайся. Не шуми, — его шёпот был ледяным и не терпящим возражений.

Он вышел из спальни, прикрыв дверь. Авраам услышал его шаги по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле. Кто это? Клиент? Жертва? Или...

Авраам подкрался к двери и прильнул ухом к щели.

Приглушённые голоса. Два. Незнакомый, низкий, официальный. И гладкий, обволакивающий, ядовито-вежливый голос Уэндэлла.

«...да, конечно, офицер, понимаю... ужасное происшествие...» «...мистер Ли не вышел на важную встречу...его машина осталась в городе... последний раз его видели садящимся в такси...» «...о,да, я помню этого господина! Подвозил его в тот вечер. Весьма эксцентричный тип... Выяснял дорогие отели... Кажется, вырулил в сторону «Хилтона»...»

Ложь лилась из уст Уэндэлла легко и естественно, как сироп. Аврааму стало холодно. Полиция. Они уже ищут того азиата. И они здесь.

Шаги. Дверь закрылась. Звонок стих. Авраам отскочил от двери и бросился на кровать, делая вид, что спит, когда дверь спальни снова открылась.

Уэндэлл вошёл. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Он подошёл к телевизору и нажал кнопку.

— Кажется, нам нужно быть осторожнее, Авраамушка, — произнёс он мягко, пока на экране загорался логотип новостного канала. — Мир снаружи стал таким беспокойным.

На экране симпатичная ведущая с дежурной улыбкой объявляла о начале вечерних новостей. Уэндэлл прибавил громкость.

«...и теперь к нашей главной теме дня. Продолжаются поиски мистера Ли Цзяня, представителя крупной международной корпорации, пропавшего после деловой встречи в нашем городе. Полиция просит откликнуться всех, кто мог видеть его в районе центральных улиц в прошлый вечер...»

Кадры сменились — променад, камеры наблюдения. Нечёткое изображение: мужчина в дорогом костюме садится в тёмный «Кадиллак».

Авраам замер. Это была машина Уэндэлла.

«...по последним данным, мистер Ли интересовался услугами эскорт-агентств. Криминалисты не исключают, что его исчезновение может быть связано с деятельностью одного или нескольких серийных преступников, орудующих в нашем регионе...»

Уэндэлл щёлкнул выключателем. Экран погас. В комнате снова воцарилась тишина.

— Вот видишь, — тихо сказал Уэндэлл, поворачиваясь к Аврааму. — О нас уже говорят. Правда, пока не знают, что нас двое.

Он подошёл к кровати и снова уселся на край. Его рука легла на шею Авраама, большой палец принялся рассеянно водить по линии челюсти.

Пальцы Уэндэлла на шее Авраама были одновременно и угрозой, и лаской. Глаза его, казалось, видели не связанного пленника в платье перед собой, а того самого испуганного рыжего мальчишку из далёкого прошлого.

«Не бойся, я сильный. Я тебя всегда буду защищать».

Слова, брошенные Авраамом, как камень в тихую воду, разошлись кругами по памяти Уэндэлла. Он не просто помнил — он ощутил ту тяжесть на своей груди, смех, переходящий в испуганный вскрик, запах скошенной травы и вишнёвого варенья. И тот всепоглощающий стыд, когда он понял, что придавил того, кто слабее его. Стыд, который тут же захотелось заткнуть бравадой.

— Защищать... — Голос Уэндэлла был глухим, будто доносился из-под толщи лет. — Да. Я сказал это. А потом... потом тебя забрали. И я остался один. С ним.

Он не называл отца по имени. Это всегда было просто «он». Чудовище, занявшее место человека.

Авраам видел, как меняется лицо Уэндэлла. Маска холодного маньяка треснула, и на миг показался тот самый мальчик — напуганный, одинокий, преданный.

— Меня не забрали, Уэйн, — тихо поправил он. — Меня спасли. Твоя мама... твоя мама что-то заподозрила. Она позвонила в опеку. После того как ты ей рассказал про крики и синяки. Она пришла к нам снова, поговорила с отцом... с моим отцом. Джозефом.

Он замолчал, давая словам улечься. Это был риск — тыкать пальцем в самую больную рану. Но другого выхода не было. Девять дней — это не срок для доказательств. Это срок для исповеди.

— Она была как ангел, твоя мама. В своём светлом плаще. Она принесла нам ещё один пирог, чтобы не приходить с пустыми руками. А сама все смотрела на меня, на отца... И потом они о чем-то долго говорили на кухне. А мы с тобой сидели в гостиной и играли в молчанку.

Уэндэлл закрыл глаза. Он ненавидел эти воспоминания. Потому что сразу за ними следовали другие. Ссоры родителей. Глухие удары за стеной. И тот последний, роковой день, когда мама нашла кассету. Ее тихий, прерывивый плач за дверью. А потом — шаги. Тяжёлые, уверенные шаги отца по лестнице. И крик. Один-единственный, обрывающий все на свете.

— Она пыталась нас защитить обоих, — голос Авраама вывел его из кошмара. — И её за это убили.

Уэндэлл резко встал и отошёл к окну, повернувшись спиной. Его плечи были напряжены.

— Зачем ты мне это говоришь? — его голос снова стал металлическим, чужим. — Чтобы вызвать жалость? Чтобы я отпустил тебя? Ты думаешь, это сработает?

— Я думаю, ты и так меня не отпустишь, — с горькой прямотой ответил Авраам. — Я говорю это, потому что это правда. И ты это знаешь. Где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями... всего этого... ты знаешь, что я — это я. Тот самый мальчик, который верил, что ты его защитишь.

Он сделал паузу, собираясь с духом для последнего, самого опасного признания.

— И я искал тебя, Уэйн. После приюта. После того как тётя забрала меня. Я возвращался на нашу старую улицу. Спрашивал у новых жильцов. Никто не знал, куда ты пропал. Я думал... я думал, ты мог бы стать моим спасением. А вместо этого...

Вместо этого он сам стал тем, от кого нужно было спасаться. Маньяком.  Охотником на людей, которые напоминали ему тех, кто причинял боль.

Уэндэлл медленно обернулся. В его руке снова блеснул тот самый скальпель, который час назад вонзился в горло мистера Ли. Но сейчас он держал его почти небрежно.

— Допустим, я тебе поверю. Допустим, ты — это ты. — Он сделал шаг к кровати. — Что это меняет, Авраам? Ты видел, что я сделал в подвале. Ты видел фотографии. Ты сам только что чуть не перерезал человеку глотку. Мы не два несчастных ребёнка, ищущих защиты. Мы монстры. И у монстров нет прошлого. У них есть только голод.

Он наклонился, и лезвие холодной сталью коснулось щеки Авраама, поводя по линии скулы.

— Восемь дней осталось. Может, потратим их с пользой? Вместо того чтобы копаться в том, что уже сгнило и умерло.

Но в его глазах, помимо голода и безумия, читалось что-то ещё. Сомнение. Трещина. И Авраам понял — это его единственный шанс. Не вырваться на свободу. А вытащить на свет того мальчика, который все ещё был заперт внутри этого красивого, жестокого чудовища. Даже если это будет стоить ему жизни.

— Я не монстр, Уэйн, — тихо сказал он, глядя прямо в остекленевшие карие глаза. — Я просто очень долго боялся. Как и ты. А сейчас... сейчас я просто устал бояться.

Лезвие дрогнуло.

Тишина в комнате была тягучей, как патока. Лезвие скальпеля всё ещё холодно прижималось к щеке Авраама, но давление его ослабло. Глаза Уэндэлла, всего мгновение назад пустые и остекленевшие, теперь метались, пытаясь поймать фокус, уцепиться за что-то реальное в этом мире, который вдруг рухнул под тяжестью воспоминаний.

«Я просто устал бояться».

Слова Авраама повисли в воздухе, тихие и беззащитные, но от этого лишь более весомые. Они не звучали как вызов. Они звучали как капитуляция. И в этой капитуляции была странная, пугающая сила.

Уэндэлл медленно, почти нерешительно, отвёл руку с ножом. Лезвие блеснуло в утреннем свете, и он убрал его, сунув в карман брюк с каким-то почти автоматическим движением.

— Бояться... — он произнёс это слово тихо, растягивая его, как будто пробуя на вкус. — Это единственное, чему он меня научил по-настоящему. Бояться и прятаться.

Он отвернулся и снова подошёл к окну, уставившись в серую пелену тумана, окутавшего его владения. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, сейчас казалась ссутулившейся под невидимой тяжестью.

— Он приходил ночью. Всегда ночью. — Голос Уэндэлла был монотонным, лишённым эмоций, будто он зачитывал сводку погоды. — Пахло от него потом и дешёвым виски. Я притворялся спящим. Дышал ровно, как меня научила мама. Но он всегда знал. Он садился на край кровати, и я чувствовал, как прогибается матрац. И ждал. Ждал, когда его рука...

Он замолчал, сглотнув ком в горле. Его пальцы сжали подоконник так, что костяшки побелели.

— А потом он начал снимать. Сначала просто фотографировал. Говорил, что я красивый. Потом... потом это перестало хватать. Кассета... мама нашла кассету.

Авраам не дышал. Он лежал неподвижно, боясь малейшим движением разорвать хрупкую нить исповеди, на которую неожиданно нанизались слова Уэндэлла. Он видел того мальчика. Не того, что лез на дерево, а другого — затравленного, затюканного, запертого в аду собственного дома.

— Я не мог её защитить, — прошептал Уэйн, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неприкрытая боль. — Я услышал их крики. Побежал... но дверь была заперта. Я стучал, умолял... а потом всё стихло. А потом он вышел. В руках у него был её светлый шарф... весь в... Он посмотрел на меня и сказал: «Приберись тут. И никому ни слова. Или ты следующий».

Тишина снова воцарилась в комнате, на этот раз густая, насыщенная невысказанным ужасом.

— И я убрал, — заключил Уэйн с ледяной простотой. — Потом он исчез. А меня нашли соседи и отправили в приют. И я дал себе слово, что никогда больше не буду тем, кого можно обидеть. Я стану сильным. Я стану тем, кого боятся.

Он обернулся. Его лицо снова было маской, но теперь Авраам видел трещины на ней. Глубокие, как шрамы.

— И я стал. И это работает. До сегодняшнего дня работало.

Его взгляд упал на Авраама, и в нём было что-то новое — не голод, не одержимость, а мучительное, незнакомое любопытство.

— Ты разрушаешь всё, Авраамушка. Всю мою прекрасную, отлаженную машину ужаса. Ты влезаешь в щели и заставляешь меня вспоминать то, что я закопал глубже всего.

Он сделал шаг к кровати.

— Зачем? Чтобы умереть с чистой совестью? Или чтобы забрать меня с собой на дно?

Авраам медленно сел, скрипя всем телом. Верёвки давно были сняты, но ощущение связанности не покидало его.

— Я не хочу умирать, Уэйн. И тебя не хочу тащить ни на какое дно. Я... — он искал слова, чувствуя себя нелепо и сбивчиво. — Я просто хочу понять. Хочу, чтобы ты понял. Мы не должны быть такими. Мы могли бы быть... другими.

Уэндэлл рассмеялся. Звук был резким, сухим и абсолютно безрадостным.

— Другими? Какими? Мы перешли черту, милый. Обои в этой комнате обтянуты кожей моего прошлого. В подвале гниёт очередной «любитель». Ты думаешь, после этого бывает «другое»? Бывает «счастливо навсегда»?
— А что нам остаётся? — голос Авраама сорвался на шёпот. — Продолжать? Ты — убивать. Я — быть твоей игрушкой, пока не надоешь? Или пока полиция не постучится в дверь по-настоящему? Это и есть твой план?
— У меня нет плана! — внезапно взорвался Уэйн. Он рванулся вперёд и схватил Авраама за плечи, встряхнул его. — У меня никогда не было плана! Был голод! Была пустота, которую надо было чем-то заполнять! А ты... ты со своим пирогом и своими котами и своими дурацкими воспоминаниями... Ты вломился сюда и требуешь от меня чего-то, чего я не могу дать! Я не знаю, как быть «другим»!

Он тяжело дышал, его глаза горели. В них плескалась ярость, отчаяние и неподдельная, детская растерянность.

Авраам не отводил взгляда. Сердце его бешено колотилось, но внутри вдруг наступила странная ясность. Он поднял руку и положил свою ладонь поверх руки Уэйна, всё ещё сжимавшей его плечо.

— Тогда, может, научимся? Вместе. — Он сказал это так просто, будто предлагал научиться жарить омлет, а не перекраивать всю свою изуродованную жизнь. — У нас есть... сколько там? Восемь дней?

Уэндэлл замер. Его пальцы разжались. Он смотрел на руку Авраама, лежащую поверх его собственной, как на неведомый артефакт.

— Ты сумасшедший, — беззлобно констатировал он. — Настоящий псих. Хуже меня.
— Возможно, — согласился Авраам. — Но это пока лучшее предложение, которое у тебя есть. Или ты предпочитаешь вернуться к своему «плану»? Закончить то, что начал вчера в подвале?

Он кивнул в сторону двери, за которой остался мир, полный крови, страха и одиночества.

Уэндэлл медленно покачал головой. Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу, смазывая невидимую помаду.

— Мне нужен кофе, — заявил он, и его голос снова приобрёл привычные, слегка надменные нотки, но теперь в них слышалась усталость. — Крепкий. И тебе тоже. И смени это чёртово платье. На тебе засохшая кровь того идиота.

Он повернулся и вышел из спальни, не оглядываясь.

Авраам остался сидеть на кровати, слушая, как его шаги затихают на лестнице. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, наконец вырвалась наружу. Он затрясся мелкой, частой дрожью.

Он только что выжил. Не физически — с этим как раз были проблемы, — а как-то иначе. Он пробил брешь в стене. Увидел в монстре человека. И это было страшнее, чем любая угроза.

Потому что теперь всё было по-настоящему. Теперь нельзя было просто ждать смерти или чуда. Теперь надо было выбирать. Идти вперёд в этот абсурдный, немыслимый будущее, которое он сам же и предложил. Или отступить — и быть сожранным тем чудовищем, которое он же и разбудил. С этими мыслями Авраам пошёл в душ, чтобы наконец хоть немного расслабится и смыть с себя эту грязь. После он нашёл наиболее подходящую для сна одежду Уэйна и лёг спать.