Глава 10. День четвёртый.

Четвёртое утро Авраам встретил не в оковах, а в спутанных простынях и на подушке, которая пахла дорогим одеколоном и Уэндэллом. Лучи солнца, наглые и настойчивые, пробивались сквозь щель в шторах, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие в воздухе, словно микроскопические звёзды.

Первым, что он ощутил, было не привычное напряжение страха, а тепло. Тепло другого тела, прижатого к его спине. Тяжёлая, мускулистая рука Уэндэлла была перекинута через его талию, ладонь раскинулась на его груди, пальцы слегка шевелились во сне. Дыхание ровное, спокойное, горячее касалось его лопатки.

Авраам замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это странное, хрупкое перемирие. За три дня его мир сузился до размеров этой комнаты, этого дома, этого человека. Мира, где кошмар и нежность сплелись в один тугой, нераспутываемый клубок.

Он чувствовал, как Уэндэлл просыпается. Не резко, а медленно, постепенно. Сначала изменился ритм его дыхания, затем пальцы на груди Авраама сжались, прижимая его чуть сильнее, как бы проверяя, реально ли это. Потом губы коснулись его плеча. Сначала просто прикосновение, затем — лёгкий, почти неуловимый поцелуй.

— Совёнок мой… — прошептал Уэйн, и его голос был низким, хриплым от сна. — Ты уже проснулся и молчишь? Замышляешь что-то?
— Нет, — тихо ответил Авраам. — Просто… думаю.
— Опасное это дело, — Уэндэлл лениво провёл носом по его шее, вдыхая запах его кожи. — Особенно в твоём положении.

Но в его голосе не было угрозы. Была какая-то новая, непривычная усталость. Или, может, облегчение.

Он перевернул Авраама на спину, заслонив собой от утреннего света. Его лицо было без привычной маски насмешки или жестокости. Просто лицо. Уставшее, с тёмными кругами под глазами и тем самым шрамом на шее, который теперь казался Аврааму не меткой монстра, а шрамом того самого мальчика, упавшего с дерева.

— День четвёртый, — констатировал Уэйн, касаясь большим пальцем его нижней губы. — А ты всё ещё здесь. И всё ещё настаиваешь на своей версии.
— Это не версия, — Авраам не отводил взгляда. — Это правда.

Уэндэлл внимательно смотрел на него, будто впервые видя. Потом медленно наклонился и поцеловал его. Не как вчера — не жадно, не по-хозяйски, а медленно, глубоко, с какой-то почти неуместной в этом месте нежностью. Поцелуй, от которого перехватывало дыхание и кружилась голова.

— Ладно, — выдохнул он, отрываясь. — Ладно. Покажи мне ещё. Напомни мне… кто я.

Он встал с кровати, и мгновение его спина, сильная и вся в шрамах — старых и новых, — была беззащитной мишенью. Авраам подавил в себе древний, хищный инстинкт — схватить со стола тяжёлый подсвечник, ударить, бежать. Этот инстинкт глох с каждым днём, с каждой такой утренней минутой, заменившись чем-то другим, куда более опасным.

— Я сегодня работаю, — бросил Уэйн, натягивая чёрные брюки. — Днём. Так что у тебя будет время… подумать. Или привести в порядок мою гардеробную. Ты, кажется, в прошлый раз всё перерыл.

Он сказал это без упрёка, даже с лёгкой усмешкой. Авраам лишь хмыкнул в ответ.

Через час, позавтракав молчаливым, но не напряжённым молчанием, Уэндэлл, уже в своём идеальном таксистском костюме, с матовой помадой на губах, стоял у двери.

— Не выходи, не открывай никому, — его тон снова стал деловым, но в нём не было прежней ледяной угрозы. — Еда в холодильнике. Герти уже выгулял. Если что… ты знаешь, где мой кабинет. И пистолет в верхнем ящике.

Он бросил на Авраама долгий, сложный взгляд — смесь предупреждения, беспокойства и чего-то ещё, чего Авраам не мог понять, — и вышел, защёлкнув дверь на ключ.

Авраам остался один. В золотой клетке с бархатными стенами. С пистолетом в ящике и призраком убитого азиата в подвале. И с странным, тёплым чувством под ложечкой, которое было куда страшнее любого страха.

Работа Уэйна была его священным ритуалом. Рутина, в которой он тонул, чтобы не сойти с ума. «Кадиллак» плавно скользил по улицам, а сам Уэндэлл с холодной, профессиональной вежливостью вёл беседы с пассажирами. Сегодня это была пожилая дама, везущая кота к ветеринару, и пара туристов, спорящих о маршруте.

Он улыбался, кивал, советовал лучшие рестораны, но его мысли были далеко. В спальне с тёмными шторами, где сейчас, наверное, спит его личный полусумасшедший ветеринар в его же пижаме. Он ловил себя на том, что смотрит в зеркало заднего вида не в поисках копов, а будто пытаясь увидеть отражение того, кем он был до того, как всё пошло под откос.

После обеда пришёл звонок от Кристен.

— Ты где, призрак? — её голос был как всегда, резким и уставшим. — У меня для тебя срочный заказ. Клиентка с запада. Капризная, денежная. Хочет самого лучшего. То есть тебя.
— Где и когда? — откликнулся Уэйн, сворачивая в сторону своего района.
— Час ночи. Адрес вышлю. Только, ради всего святого, не проспи и не убей её, ладно? Она постоянная и щедрая.
— Я профессионал, Кристен, — сухо ответил Уэйн. — Пришлёшь фото?
— Фото? — она фыркнула. — Ты что, стал разборчивым? Редкость.

Но через минуту на телефон пришло сообщение. Уэйн бросил взгляд на экран. Женщина лет сорока, ухоженная, с дорогой стрижкой и надменным взглядом. Ничего особенного.

— Ладно, — буркнул он. — Будет сделано.

Он заглушил двигатель у своего дома, но не вышел сразу. Сидел в машине, смотря на фасад. На окно своей спальни. «Что ты там делаешь, Авраамушка? Роешься в моих грехах или спишь, прижавшись к моей подушке?»

Вечером, вернувшись, он застал Авраама на кухне. Тот стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На нём были просторные спортивные штаны Уэйна и его же футболка, сидевшая на рыжем чуде немного мешковато.

— Я нашёл твой шпинат, — сказал Авраам, не оборачиваясь. — И грибы. Решил сделать ризотто. Если, конечно, ты не отравил грибы специально.

Уэндэлл прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Картина была до того домашняя и нелепая, что у него свело скулы.

— А если бы отравил? — спросил он. —Тогда бы мне было плевать, — пожал плечами Авраам. — Всё равно скучно тут одному.

Уэйн медленно подошёл к нему сзади, обнял за талию и прижался подбородком к его плечу, заглядывая в кастрюлю.

— Ужасно выглядит, — констатировал он. —Сам ты ужасный, — парировал Авраам, но не пытался вырваться.

Они поели почти молча. Напряжение между ними всё ещё витало в воздухе, но теперь оно было другого свойства — не то чтобы мирное, но… выжидательное.

— Мне нужно принять душ и переодеться, — сказал Уэйн, вставая. — У меня работа ночью.

Авраам поднял на него взгляд. —Очередной несчастный бизнесмен? —Нет, — Уэйн потянулся. — На этот раз бизнес-леди. Срочный вызов.

Он увидел, как взгляд Авраама потускнел, а пальцы сжали вилку чуть крепче. И это… это вызвало в нём странное, тёплое удовлетворение.

— Не ревнуй, — бросил он через плечо, уходя в душ. — Это просто работа.

Ночной визит к Кристен был частью рутины. Её «салон» располагался в ничем не примечательном здании в деловом районе, за неприметной дверью с видеоглазком.

Сама Кристен встретила его в своём кабинете. Женщина за сорок, с идеальным макияжем, в строгом костюме и с глазами, видевшими всё и вся.

— Ну наконец-то, — она оценивающе окинула его взглядом. — При параде, как всегда. Клиентка уже в номере, волнуется. Всё чисто, денег не жалеет. Только без твоих… излишеств, ясень пень? Просто сделай её счастливой и уйди.
— Когда ты меня знаешь не так? — Ухмыльнулся Уэйн.
— Именно потому что знаю, — она сунула ему в руку ключ-карту. — Комната восемь. И, Уэйн…

Он остановился в дверях.

— Ты в порядке? — Её взгляд стал пристальным. — Выглядишь… по-другому. Не напоролся наконец на ту, что тебя прикончит?

Уэндэлл медленно обернулся. На его губе играла та самая старая, опасная улыбка.

— Может быть, Кристен. Может быть, именно так оно и есть.

Уэндэлл вернулся далеко за полночь. Дом встретил его гнетущей тишиной, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов в прихожей. Он сбросил пальто на вешалку, и оно повисло сгорбленным, усталым силуэтом. Весь день его преследовал приторный запах духов той бизнес-леди — Клариссы, — смешанный с дымом сигар и собственным притворным смехом. От него тошнило.

Он ожидал найти спальню тёмной, Авраама — спящим. Но щель под дверью горела мягким светом. Уэндэлл замер, рука на замке. Странное, давно забытое чувство — что его ждут — кольнуло где-то под рёбрами, больно и нежно одновременно.

Он вошёл. Авраам сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел в ночное стекло. На нём была одна из рубашек Уэндэлла — та, серая, с капюшоном. Она сидела на нём мешковато, делая его хрупким, почти мальчишеским. Он не обернулся.

—Не спишь? — голос Уэндэлла прозвучал хрипло от усталости и невысказанного напряжения.

Авраам медленно повернул голову. Его глаза в полумраке были огромными, почти чёрными. В них не было ни сонной мягкости, ни укора. Была лишь тихая, выжидающая ясность.

—Ждал, — коротко бросил он. И в этом слове было всё: и вопрос, и упрёк, и признание.

Уэндэлл почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он скинул пиджак, почувствовав вдруг, как сильно от него пахнет чужим запахом.

—Была работа. Клиентка… сложная. Затянулось.
—Я знаю. Слышал, как ты ей звонил. Голос был… сахарный. —Авраам спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. Он не смотрел прямо в глаза, его взгляд скользил по галстуку Уэндэлла, по воротнику рубашки, будто выискивая улики. —Успешно всё прошло? Она довольна?

В его голосе не было иронии. Была плоская, обездвиженная грань, за которой клокотало что-то тёмное и знакомое. Ревность. Та самая, дикая, слепая, что когда-то глодала его самого.

Уэндэлл вздохнул. Усталость навалилась тяжёлым грузом. Ему не хотелось оправдываться. Не хотелось лгать.

—Она заплатила.
—От тебя пахнет, — тихо, почти шёпотом, сказал Авраам. Он оказался так близко, что Уэндэлл почувствовал исходящее от него тепло. —Духами. Дорогими. И чужим потом.

Это было последней каплей. Весь день притворства, весь этот цирк с ухоженными ведьмами в костюмах от кутюр — всё это вдруг взорвалось внутри него яростным, животным желанием стереть этот день. Стереть её запах. Вернуть себе своё.

Он резко двинулся вперёд, схватив Авраама за затылок. Тот ахнул, но не сопротивлялся, его тело на мгновение обмякло, а затем ответно напряглось.

—Хочешь знать, как это было? — прошипел Уэндэлл, прижимаясь лбом к его виску. Его дыхание стало частым, горячим. —Хочешь, я расскажу? Как она смотрела на меня? Как дотрагивалась?
—Нет, — выдохнул Авраам, но его руки вцепились в бока Уэндэлла, не отпуская.
—Тогда помоги мне это забыть.

Он не повёл его, а почти понёс в ванную. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Пальцы Уэндэлла дрожали, когда он рвал пуговицы на своей же рубашке, скидывая её. Пар запотевших зеркал, шипение включённой воды — всё спуталось в единый клубок ощущений.

Он втолкнул Авраама под почти кипящие струи душа. Тот вскрикнул от неожиданности, но его крик тут же был заглушён губами Уэндэлла. Это был не поцелуй, а скорее нападение — голодное, яростное, лишённое всякой нежности. Укус в губу, вкус железа на языке, жёсткие пальцы, впивающиеся в мокрые плечи.

—Ты мой, — рычал Уэйн, смывая с его кожи, со своих рук призрачный шлейф духов Клариссы.— Слышишь? Только мой. Ничья больше не смеет даже дышать на тебя.

Авраам не отвечал. Он молча принимал эту ярость, этот шквал, отвечая ей такой же дикой, отчаянной страстью. Он царапал ему спину, впивался зубами в шею, будто пытался пометить его так же, как тот метил его — болью, обладанием, животным правом.

Вода лилась по их лицам, смешиваясь со всем, что они не могли высказать словами. Ревность Авраама, гнев Уэндэлла на весь этот пошлый мир, в котором ему приходилось существовать, — всё это сплавилось в едином порыве, грубом и до откровенности честном.

Они не делили друг друга на жертву и палача. Они были двумя ранеными зверями, нашедшими в боли друг друга единственное доказательство того, что они ещё живы. И что они не одни.

Когда пар рассеялся, они лежали на холодном кафельном полу, сцепленные в дрожащий от пережитого клубок. Дыхание выравнивалось. Сердцебиение успокаивалось.

Уэндэлл провёл рукой по мокрым рыжим волосам Авраама, откинув их со лба. Теперь от него пахло только им. Мылом, водой и кожей.

—Я ни с кем не сплю за деньги, когда знаю, что ты ждёшь дома, — тихо, без всякой пафосности, сказал Уэйн. Это было не оправдание. Это был факт.

Авраам прикрыл глаза. Он кивнул, прижимаясь щекой к его груди.

—Я знаю. Просто… иногда это трудно. Ждать.

Уэндэлл обнял его крепче. Впервые за долгие годы тишина в его доме не была звенящей. Она была наполнена чьим-то дыханием. И это дыхание было ему нужно больше, чем воздух.

—Больше не буду задерживаться, — пообещал он в темноту. И впервые за многие годы это не была ложь.